На пути ему попалась Мария Ивановна — супруга персонального пенсионера, некогда грозного наркома, похоронив мужа много лет назад теперь тихо доживала свой век в их подъезде, в огромной, принадлежащей государству квартире. Ее редко кто-то навещал, и е единственной компаньонкой в этой жизни осталась собака — жирная, коротконогая, с глазами навыкате, с какой-то редкой шестью, звали ее Жуля. У старухи был пронзительный, властный голос и когда она звала свою Жулю — у людей начинали болеть зубы…
— Александр Николаевич, вы… — старуха до преклонных лет сохраняла ясный и острый ум, впрочем многие женщины умнее своих мужей — как хорошо что я вас встретила… А то вся испереживалась… Что происходит, вы уж поделитесь со старухой…
Старуха не успела перегородить ему путь — он успел проскочить.
— Не волнуйтесь, все учтено… — отделался он фразой, которая по сердцу как раз именно этому поколению. Все учтено…
Еще не рассвело, в мутном, сыром сумраке декабрьской московской улицы тусклыми светляками горели фонари, хлюпал под ногами снег, который не успели убрать, и который за ночь успел подтаять — потеплело. Где то рядом гудел силовой линией стальной поток улицы — движение не прекращалось даже ночью, хотя и затихало — Москва жила круглые сутки. Нахохлившись, подняв повыше воротник плаща, Яковлев двинулся к улице.
Почти сразу он засек опасность. Мрачной глыбой среди припаркованных на ночь к тротуару машин стояла КПМ — контрольно-проверочная машина. КУНГ на базе Урала-375 — обычная машина, которой пользуется КГБ — там, в этом КУНГЕ стоит аппаратура, чтобы улавливать и записывать разговоры. Там может быть и группа захвата, уже приехали за кем-то, возможно даже за ним. Нет, не за ним, если бы за ним — из дома бы не выпустили, даже из квартиры бы не выпустили, эти скорохваты дело свое знают. Он пока еще секретарь ЦК, и пусть попробуют — руки коротки, тем более — в таком бардаке. И с этой мыслью, Яковлев прошмыгнул мимо по узкому тротуару, по хлюпающей плод ногами каше, прибавляя шаг.
На Фрунзенской было меньше машин как обычно — только колонны снегоуборщиков, посыпающие тающий снег смесью соли и песка, фургоны, развозящие в московские булочные свежий, с пылу с жару хлеб, да припозднившиеся автолюбители. И ГАИ — чуть в стороне стояла, приткнувшись к тротуару, прямо под фонарем, желто-синяя «канарейка» — но рядом с ней никто не стоял, видимо объявили усиленный режим, но сил у личного состава не было, гаишники заняли предписанные им позиции и уснули. Может быть — один спит, один бдит на случай проверки постов начальством — но не стоит на улице, какой смысл стоять на сырости, под дождем. НО он все же решил не рисковать — и медленно побрел по тротуару, бросая взгляды на проезжую часть в поисках такси или частника — бомбилы. Он уже сколько лет ездил на персоналке, и сейчас ловить машину было мерзко и непривычно. Как выпрашиваешь что-то.
Повезло — не успел он окончательно промочить ноги, как в сыром сумраке показалась Волга. Белая? Желтая! Желтая!!! Секретарь ЦК выскочил тротуара, поднял руку — и Волга резко, через полосу подкатила к нему.
— Шереметьево-два. Как можно быстрее.
Водила — кавказец, золотозубый, в дефицитной кожаной куртке улыбнулся
— Э… какой вопрос дорогой. Есть деньги — садыс!
В машине было тепло, уютно, по новой моде таксистов — на приборной панели один рядом с другим приклеены три календарика с голыми бабами — это сейчас называется «Антиспид». Руль обмотан какими-то разноцветными резиновыми жгутами, из нештатной, японской магнитолы льется Пугачева — Арлекин.
— Сколько?
— Э… дорогой… за двести — доедем, за триста — долетим!
Яковлев достал из кармана свернутую пачку денег, перехваченную резинкой, отсчитал двенадцать сиреневых двадцатипятирублевок. Бросил из рядом с рычагом переключения передач.
— Хоп! — кавказец моментом сгреб своей беркат[339], — подожди немного, дорогой, сейчас поедем…
