Все, что нужно было для побега — было подготовлено уже давно, выручили американские друзья. Друзья — их этот человек искренне считал своими друзьями, не понимая, что для него они были — не более чем хозяевами. Паспорт подданного Великобритании по имени Майкл Хейс, переданный старым другом, генералом КГБ Олегом Дмитриевичем Калугиным[337] — благо со времен стажировки в Колумбийском университете знание языка осталось, а на разницу между американским и британским английским — советские пограничники внимания не обратят, не тот уровень. Хотели было сделать дипломатический паспорт — да раздумали, за «зеленым коридором» все таки следят. Гораздо проще смешаться с толпой, когда идет посадка, проскочить на рейс.
Он ни о чем не сожалел и ни в чем не раскаивался, считал что все делал правильно. Долгие годы он как жук-древоточец въедался в скрижали бессмертного учения, оставляя на том месте, где было твердое — дыры и труху. Сталкиваясь с сопротивлением — он не шел напролом, он обходил — но упорно продолжал точить, потому что знал — рано или поздно количество дыр превысит критическую массу и казавшийся непоколебимым великан рухнет в прах, в тлен, в пепел. Он достоверно знал, чего он хочет — разрушить страну, не поправить, не реформировать — и именно разрушить, повергнуть в прах. И день за днем, месяц за месяцем, год за годом он упорно шел к своей цели.
Он не испугался того, что произошло — такое тоже было возможно. Держава агонизировала — и нашлись люди, которые решили, что твердая рука остановит процесс. Но нет, не остановит — только затормозит — и тем страшнее будет потом падение, тем глубже пропасть. Потому что — не было в людях веры, и святость заменилась пустым ритуалом, а громкие дела заменились еще более громкими словами. Пустота была в душах людей, пустота и мерзость, а значит, государство было обречено.
Александр Николаевич Яковлев любил мерять людей по себе — этим многие грешат.
В ожидании, пока окончательно высохнет краска, на которую он налепил усы, секретарь ЦК КПСС вышел из ванной, задрав голову — чтобы не отпали — начал нервно ходить по комнатам, вспоминая не забыл ли чего. С ним был только чемоданчик, небольшой, со сменой белья, некоторым и безделушками и небольшим количеством денег. Ему платили какие-то деньги — за труды и за лекции — но не давали и десятой части того, что давали к примеру Шеварднадзе — потому что считали его идейным, а идейный не нуждается в деньгах. В его кармане было около 1300 долларов, 200 немецких малок и около 5000 рублей. Этого должно было хватит — на такси, на билет и на то, чтобы купить в дьюти-фри бутылку джинна. Джин «Бифитер» продавали в таких маленьких, плоских, изогнутых бутылочках, его очень удобно было носить в кармане, и он был вкусным — не то что сермяжная водка. Как только он пройдет паспортный контроль — сразу пойдет и купит себе бутылочку «Бифитера», ладошку, как ее называли — чтобы отметить свободу.
Свободу…
Как то некстати вспомнился анекдот — говорили что Леонид Ильич хохотал над ним громче всех, несмотря на то что тема цыган была для него больной темой[338]. А анекдот был про то, как дорогой Леонид Ильич, уходя в отпуск, оставил вместо себя цыгана — и вернувшись не узнал родной страны. В церковь никто не ходит, потому что там портреты Леонида Ильича поставлены, а в Израиль никто не едет, потому что разрешен беспрепятственный выезд. Вот ему бы как раз сейчас… беспрепятственный выезд… да нет же, не дадут, гады, родина-мать не забывает своих детей… предатель…господи, это кто предатель, да он самый малый предатель из всех остальных, просто все в мыслях предают, а он…
Секретарь ЦК остановился, аккуратно подергал выросшую по волшебству на верхней губе щеточку усов. Потом — прошел в ванную, посмотрел в зеркало… кажется, нормально. Достал из кармана паспорт, посмотрел сначала на паспорт, потом на зеркало… точно нормально… сойдет. На паспорте длиннее — но может ведь человек сменить форму усов, ведь так?
Нормально.
Пройдя в прихожую — большую, роскошно обставленную, Яковлев подхватил небольшой чемоданчик, надел кожаные, привезенные из ФРГ туфли, накинул легкий плащ — совсем не для зимы, но нормально. Он чувствовал себя сейчас так, как личинка, которая скидывает опостылевший и давно тесный ей кокон, ему было омерзительно все вокруг — свет ночника в прихожей обои, которые давно надо было поклеить, бубнеж радио, которое должно быть в каждой квартире, московская зима, слякотная, со снегом и дождем, алая кровь лозунгов на каждом шагу. Все вокруг было чужое, все раздражало — с этим чувством он жил после того как посмотрел США и ему пришлось вернуться после практики в собственную, опостылевшую и тайно ненавидимую им страну. Про себя он решил, что попросит поселить его где-нибудь в теплом, солнечном месте, где он никогда за всю свою оставшуюся жизнь — не увидит снега.
Надо идти.
Выходя, Яковлев сильно хлопнул дверь, чтобы автоматический замок закрыл ее, на второй ключ закрывать ее не стал. Даже если и ограбят — черт с ним. Ему теперь — все равно, пусть хоть подожгут.
