Жена пожала плечами. Алексей чмокнул ее в лоб и направился в гостиную. Там, против напряженно сидящего в кресле и держащего руку на кобуре Ивана, на диване сидел Павел и нервно курил, стряхивая пепел в поставленную перед ним пепельницу. Пройдя в комнату, Алексей положил руку на плечо телохранителю и произнес:
— Все нормально, свободен.
Иван кивнул, поднялся и вышел, прикрыв за собой дверь. Алексей уселся на его место и принялся рассматривать старого врага. Тот тоже вперил в него ненавидящий взгляд. Молчание длилось с минуту, после чего Алексей проговорил:
— Слушаю.
— Я прибыл к тебе по личному приказу товарища Сталина, — с напором произнес Павел.
— Значит, ты на дипломатической работе? — поднял брови Алексей.
— Нет, я командующий Североросской армией.
— А звание у тебя советское? — поинтересовался Алексей.
— Я генерал-майор народной армии Северороссии, — пояснил Павел.
— Замечательно, — хмыкнул Алексей.
— Ты понимаешь, что все кончено? — поморщился Павел.
Алексей молчал.
— Мы уже сломали хребет Германии и всему фашистскому блоку, — продолжил Павел. — Падение Северороссии — это лишь вопрос времени. Но если Оладьин будет сопротивляться так же, как и сейчас, это еще месяцы упорных боев. Погибнут десятки тысяч людей. Это нужно предотвратить. Ты популярный человек и в североросской армии, и в политике. Ты не замарал себя сотрудничеством с нацистами. Все объясняют твою отставку несогласием с союзом с Гитлером. Если ты выступишь в печати и призовешь прекратить сопротивление, это поможет избежать многих жертв.
— Бели северороссы сложат оружие, означает ли это, что советские войска останутся на нынешних рубежах, а независимость страны будет сохранена? — спросил Алексей.
— Нет, — покачал головой Павел. — В этом случае ты бы нам не был нужен. Оладьин обратился к Сталину месяц назад именно с таким предложением. Но Иосиф Виссарионович непреклонен. Армия Северороссии должна быть разоружена, а на ее территорию введены оккупационные войска. Только это обеспечит спокойствие на наших северо-западных границах.
— Только это обеспечит советизацию Северороссии, — поправил его Алексей.
— Чтобы ты был спокоен, — скривился Павел, — на Тегеранской конференции Сталин дал союзникам обязательство не нарушать государственный суверенитет Северороссии.
— Но не давал обещания не делать ее социалистической страной, Если американцы и англичане еще испытывают иллюзии, то поляки, литовцы и латыши уже хорошо знают, что ввод советских войск и безраздельная власть Кремля — это одно и то же. И мы с тобой это тоже хорошо знаем. Я не раз говорил тебе, что для меня между фашизмом и коммунизмом стоит знак равенства. Я бы призвал прекратить сопротивление, если бы считал, что есть хоть один шанс избежать установления коммунистического режима в Северороссии. Но на этих условиях — нет.
— На что ты надеешься?
— На чудо, — хмыкнул Алексей.
— Хорошо, — процедил Павел. — А ты знаешь, что Иосиф Виссарионович, Рузвельт и твой любимый Черчилль считают твою кандидатуру оптимальной на пост послевоенного президента Северороссии?
Алексей остолбенел от такого известия. Около минуты он приходил в себя, после чего проговорил:
— Я еще могу понять союзников… но вы…
— У политики свои законы, — вздохнул Павел. — То, что большая часть населения Северороссии не на стороне компартии — факт, который приходится признать. Президент-коммунист — это повод для гражданской войны, которая никому не нужна. Ты — как раз тот человек, который может устроить всех. Ты — тот, кто прекратит войну, сохранит хрупкий баланс. Нас больше устраивает нейтральная, демократическая, пусть и буржуазная Северороссия, чем управляемая фашистским прихвостнем Оладьиным. Поверь, позиция Сталина сейчас изменилась.
Павел развел руки и расплылся в улыбке, всеми силами стараясь внушить собеседнику, что намерения его чисты, а слова правдивы.
— Но советские оккупационные войска будут стоять в Петербурге? — спросил Алексей.
— Да, — кивнул Павел.
— И вас не беспокоит, что я — убежденный антикоммунист?
— Нет, политика есть политика. Мы хотим мира и больше ничего.
Алексей откинулся в кресле, потом скривился, будто проглотил горькую пилюлю, и произнес:
— Хорошо, что я покинул политику. Уж больно заманчиво выгладят некоторые предложения. Я прекращаю войну, обеспечиваю вам лояльность населения, успокаиваю союзников. Потом вы производите переворот, выбрасываете меня как ненужную ветошь и железной пятой давите страну. Как сладки ваши речи! Только вот поминать меня будут уже года через четыре не как человека, остановившего войну, а как того, кто привел к власти коммунистов.
На лице у Павла появился хищный оскал.
— Подонок, — с чувством произнес он, — ради своего антикоммунизма ты готов видеть, как льются реки крови.
— Я просто знаю, что если сейчас сложить оружие, одни реки крови сменятся другими. А еще я могу призвать людей не сражаться, но только если это не будет стоить им свободы. Иначе я предам себя и их.
Павел откинулся на спинку дивана и зло проговорил:
— Двадцать пятое мая — твоя работа. Алексей кивнул.
