— Вижу. А на документы ваши я могу посмотреть? Комендантский час всё-таки, стреляют. — Не отстаёт сержант.
— Ну смотри. Засветил Николаич свои корки милиционеру. — Тот вытянулся по стойке смирно и отдал честь.
— Убедился?
— Да. А второй? — кивает в мою сторону неугомонный мент.
— Этот человек со мной. А стрелка вы упустили, он через пустырь ушёл. Хотя, можешь сам тут всё осмотреть, сержант, а мы пошли. Если что надо будет, в госпитале меня найдёшь. — Патруль расступается в стороны, а мы идём дальше.
Допрашивать меня полковник Васин продолжил в ординаторской, выставив оттуда дежурного врача. Так что ваньку валять я перестал сразу. И выложил как на духу всё, что сегодня со мной приключилось.
— Всё рассказал? — спрашивает в конце моей исповеди полковник Васин.
— Теперь всё.
— Медичку эту опознать сможешь?
— Только по фигуре. — Показываю я руками гитару.
— Так вот значит почему ты на Светкину задницу так пялился. Узнал?
— Нет. Не она.
— Точно?
— Точно. Тем более на дежурство она только вечером заступила. Да и второй этаж не её вотчина. Там свои медсёстры и санитарки.
— А может это мужик был?
— С такой фигурой? Вы уж совсем меня за идиота-то не держите, товарищ полковник.
— А зачем ты вообще к этому комиссару попёрся?
— Не я. Он сам меня пригласил.
— Ну а пожаловался ты ему зачем?
— Я не жаловался. Рассказал всё, как есть.
— И?
— Честно?
— Честно.
— Да надоело мне эту баланду каждый день хлебать! Хотя хрен с ней, с этой баландой. Но когда мы там на фронте кровь проливаем, а всякая сволочь в тылу на этой крови наживается, жрёт от пуза, ворует, последние крошки у проливших кровь за Родину отнимает — это как называется?
— Может это всё объективные причины.
— Объективные? А заведующего продуктовым складом вы видели? А местного старшину? Да им обоим об лоб поросёнка убить можно, годовалого. А поварихи? Да не одна из них в дверь не пролазит. Тоже от голода пухнут? Медсёстры по сравнению с этими бабищами как колибри и бегемот. Есть исключения. Вот только ни одной санитарки и медсестры я с полной торбой не видел. Домой они с пустыми руками идут, особо интеллигентные с ридикюлем. Зато хозблок с заплечными мешками, да ещё в каждой руке по авоське. Видать отходы с кухни выносят. Но это так, мелочи. Мне интересно, сколько продуктов до госпиталя не доезжает? И ведь не одна мразь за это не ответит. Зато после нашей Победы эти мрази на коне будут. При должностях и в больших званиях. Настоящие герои в земле гнить останутся, а эти подонки век проживут… — Заткнулся на полуслове я, когда услышал хруст ломаемого карандаша.
Полковник Васин сидел и остекленевшими глазами смотрел куда-то в пространство, и только его пальцы непроизвольно доламывали карандаш, который он до этого крутил в руке.
— Закончил с прелюдией? — внезапно очнулся он.
— Да я ещё даже не начинал.
— Значит закончил!
— А теперь слушай сюда и мотай на ус, Николай. Этого разговора со мной никогда не было. С комиссаром ты тоже ни о чём таком этаком не говорил, просто он агитировал тебя вступить в партию. Агитировал?
— Ещё как.
— Вот всем про это и говори, если спросят.
— Понял, не дурак.
— Да дурак ты, Коля. И не лечишься. — Вздыхает полковник Васин, хотя не факт, что Васин, и звания у них в «кровавой гэбне» совершенно другие.
— Лечусь вообще-то.
— Вот и лечись. И не суй свой нос не в своё дело. А по поводу сегодняшнего инцидента, так и говори — срать ходил. Пучит тебя уже не один день, потому что много жрёшь.
— Так и скажу.
— Хотя есть и ещё один вариант, — задумался Николаич. — Окон много, могли перепутать. А у соседнего окна как раз моя койка, только палата через стенку.
— Значит теперь вы колитесь, товарищ полковник, кому это вы дорогу перешли. Тоже Светку не поделили?
— Уел, чертяка. Ладно, после договорим. Пошли-ка отсюда, а то в коридоре какая-то непонятная суета началась, видать милицейское начальство нагрянуло, да и госпитальное тоже подняли. Не дадут нам спокойно пообщаться. Да и не желательно, чтобы нас теперь вместе видели.
— Почему?
— Придёт время, узнаешь. Меня не ищи, будет нужно, я тебя сам найду. Расходимся. — Выпроваживает меня Николаич из кабинета, запирает двери на ключ и идёт в другую сторону. Так что я возвращаюсь в свою палату, спустившись по чёрной лестнице.
До утра мне поспать так и не дали. Сначала менты допрашивали. Затем начальник госпиталя пристал как банный лист. Ну а сразу после планёрки меня осмотрел лечащий врач, и я переехал на второй этаж, в палату для выздоравливающих. А вот комиссара я так и не видел. Причём в кабинете у него засели какие-то «люди в штатском», выставив у дверей часового с дегтярёвским автоматом. Этих стволов на фронте не хватает, а тут с ними оперов охраняют. «Чудны дела твои…»
