Все случилось на следующее утро, когда я прогуливался по огороду и Сванн пришел, чтобы мне это предъявить и сообщить, что он догадался, кто я на самом деле такой. И, разумеется, как только он мне это сообщил, я понял, что́ мне предстоит сделать. Он сказал мне, что не только слышал, как я пою «Лорда Рэндалла» во сне накануне ночью, но и что он записал это на свой телефон. Так стало ясно, что телефон тоже нужно уничтожить.
К счастью, я был знаком с планировкой гостиницы. Много лет назад — десятки лет назад, — когда меня все еще знали как Питера Кокерилла, я останавливался там, и хозяин даже оказался настолько любезен, что предложил мне подробную экскурсию. Он показал мне тайный ход, соединяющий четыре номера в первом этаже. А потому я знал, что у меня есть простой доступ к номеру мистера Сванна, и, конечно, я заметил коллекцию ножей в витрине внизу. Я обернул руки шарфом, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и взялся за дело. Неприятное во всех отношениях, но исполнил его я споро. Даже слишком споро. В спешке я не осознал, что ему достанет сил добраться до стола и оставить записку. Как выяснилось, он написал «8/2» на клочке бумаги. Я понятия не имел, что он хотел этим сказать или какое отношение эти цифры могли бы иметь ко мне. Так или иначе, я сосредоточился на последнем этапе моей задачи, а именно — как можно скорее избавиться от мобильного телефона. Наилучшим из всего, что я мог вообразить, показалось мне добежать до конца хода и забросить аппарат как можно дальше в декоративное озерцо.
Питер/Ричард умолк и отпил вина из бокала, стоявшего перед ним. Хозяин заведения снабдил нас бутылкой белого вина и несколькими плошками с крекерами и оливками. Пока слушаешь признания убийцы, не мешает, видимо, и подкрепиться. И пока совершаешь эти признания.
В общем, продолжил Питер/Ричард, я полагаю, что больше всего вас интересует история, стоящая
Что ж.
С чего бы тут начать?
Ричард Вилкс для меня был просто именем, не более. То было имя, известное немалому числу тех, кто относился к издательскому миру в 1980-е. Своими рецензиями и статьями он заработал себе негромкую репутацию. Специализировался на современной британской художественной прозе. И вместе с тем, как ни странно, очень мало кто встречался с ним лично. Я с ним знаком не был. Казалось, он никогда не появляется ни на официальных обедах, ни на встречах в книжных магазинах. Он отправлял свои тексты по почте, а когда просил писателей об интервью, проводил их по телефону. Все считали, что он просто слишком застенчив, нелюдим. Говорили, что он находился на какой-то академической должности год-другой — возможно, и до сих пор на ней, — однако это все, что о нем вроде как было известно.
Однажды — кажется, я тогда был на заключительном этапе работы над «Моей невиновностью» — он выступил со статьей в «Страже», по-настоящему меня взбесившей. Мартин Эмис только что обнародовал свой роман «Деньги», и это стало ключевой темой той статьи, но она была шире одной книги. Статья эта заявлялась как обзор всей британской литературной сцены того дня, и все до единого писатели, о которых он там рассуждал, были, по моему мнению, никчемны. Меня это так возмутило, что я написал ему письмо. В нем я напрямую выложил, что качества, которые он, похоже, ценит в литературном произведении превыше всего, — как раз те, что я презираю. Ирония, неискренность, поглощенность собой —