Помнишь, я тебе говорила, что получила еще одно уведомление? Насчет того, что кто-то отправил мне звуковой файл? И я тогда решила, что это опять тот стремный чувак? Так вот, а если допустить, что это не от него? Вдруг это сообщение от Криса?
Она вдруг просыпается целиком и полностью.
Когда оно пришло?
В ночь перед тем, как он погиб.
Ты его прослушала?
Сейчас найду.
Я перекинула то письмо в корзину, но оно не исчезло безвозвратно. В письме — ссылка на звуковой файл, но пояснения никакого нет, непонятно, от кого сообщение. В письме значится только то, что файл был отправлен в 2:45 9 сентября.
Я смотрю на Прим и затем слегка трясущимся пальцем тыкаю в ссылку. Держу телефон между нами, чтобы мы могли послушать вместе. Мы обе тянем к телефону шеи, головы почти соприкасаются.
Вот что мы слышим.
Первые несколько секунд тишина. Затем некий искаженный звук, словно телефон взяли в руки или подвинули, скрежет по какой-то поверхности. После три глухих стука, как если бы кто-то проверял, работает ли микрофон. А дальше…
…голос Криса.
Это так странно — вновь слышать его. Слышать голос с того света. Крис говорит тихо, бормочет вполголоса, едва ли не шепотом, губы у самого микрофона.
«Говорит, — произносит он, — Кристофер Сванн».
У меня по всему телу пробегает холодок. Я содрогаюсь. Прим кладет ладонь мне на руку и нежно поглаживает. Мы придвигаемся еще ближе и слушаем.
Далее следует очень долгая пауза. А затем мы слышим, как Крис делает медленный осторожный вдох и говорит:
«Я нахожусь в седьмом номере гостиницы „Ведэрби-холл“, что в Котсволде. Сейчас два часа ночи на пятницу, девятое сентября две тысячи двадцать второго года. В номере вместе со мной мужчина, именующий себя профессором Ричардом Вилксом. В данный момент он спит. Я подхожу к его кровати и кладу этот диктофон у его лица».
Пока Крис говорит, фоном слышен смутно различимый звук. Напев. Мелодия, которую я прежде никогда не слышала, хотя вот сейчас она кажется более чем знакомой, одновременно меланхоличной и зловещей.
Рука Прим крепче вцепляется в мою, и она говорит: та самая песня. Которую я слышала по радио. «Лорд Рэндалл».
Мелодия теперь вполне отчетлива. Пение поначалу было негромким, слова пробивались робко и хрупко. По мере записи оно становится громче — и еще громче, когда Крис, должно быть, пододвигает микрофон поближе к источнику, поближе к губам спящего человека.
И теперь вполне ясно,
Эта песня вшита мне в память, сказал нам Питер/Ричард. Она живет у меня в подсознании — и жила там с тех пор, как я был маленьким мальчиком, когда мама пела ее мне как колыбельную. Я понятия не имел, что пою ее во сне, пока Кристофер Сванн не сказал мне об этом в то утро, когда я его убил. Но когда он мне это сказал, я не то чтобы удивился. Это в своем роде резонно.
Как только он произнес эти слова — «в то утро, когда я его убил», — я почувствовала, как Раш напряглась в кресле рядом со мной. Я посмотрела на нее, однако лицо ее было безупречно невозмутимо. Восхищает ли меня ее самообладание или пугает, я не понимала. Встретиться с Питером/Ричардом предложила я. Сказала, чтоб она не ходила со мной, если ей кажется, что она не справится. Но Раш решительно вознамерилась пойти, и теперь она, похоже, решительно вознамерилась выслушать его рассказ.
Мы сидели на террасе ресторана с видом на какой-то канал. Не могу сказать, на какой именно, но точно не на Гранд-канал. Встречу в этом ресторане назначил Питер/Ричард. Время обеда давно прошло, и ресторан был закрыт, однако он, судя по всему, знал владельцев заведения и уговорил их пустить нас посидеть на террасе. Мы были здесь одни. Он выбрал столик в затененном уголке. Послеполуденное солнце сияло ярко и заливало нам лица, а вот его лицо оставалось в глубокой тени. Мы его едва видели. Подозреваю, это было устроено сознательно.
И вот мы остались втроем. Прямоугольный стол, затененный угол террасы. По одну сторону стола: Прим/Раш, подруга семьи и приемная дочь убитого. По другую сторону: Питер/Ричард, убийца.
И вот так Крис вас вычислил? — спросила я.
Да, так. Он понимал, что не очень много кто в мире знает эту песню, и есть лишь один человек, о ком известно, что он поет ее во сне. Насколько я понимаю, кто-то из его друзей в Кембридже сорок лет назад услышал, как я ее пою, и упомянул это в своих воспоминаниях. Не повезло мне, должен признать! Но такова, понятно, сила письменного слова. Значит, ничто никогда не забыто. Ничто никогда не утрачено. Писательство замедляет бег времени. Только поэтому в конечном счете им вообще занимаются. Верно?