Все те два дня, пока я узнавал историю жизни Вилкса и пока мы с ним становились все ближе и ближе знакомы друг другу, между нами висела некая тень. Слон в комнате — кажется, такое тут уместно выражение. Более чем за неделю до нашей встречи я отправил ему рукопись моего нового романа — «Моя невиновность». Я знал, что он ее прочел, и, конечно, отчаянно хотел знать его мнение — не в последнюю очередь потому, что эта книга была для меня новым началом, — книга, в которой я отказываюсь от всего этого бесчестного дела — беллетризации личного опыта и отныне буду говорить одну лишь буквальную правду в том виде, в каком я ее узрел. Я считал — более того, не сомневался, — что написал важную и, разумеется, революционную книгу. Однако Вилкс о ней не заикался. Всякий раз, когда я деликатно намекал, что можно было б начать ее обсуждать, он менял тему. Мы говорили о некоторых других моих книгах. Мы говорили — много — о других писателях. (Он вновь и вновь утомительно многословно возвращался к Мартину Эмису и его роману «Деньги», который он, казалось, считал великим литературным достижением нашего времени.) Но о моей новой работе, о моем
Ни слова, пока гостил у меня, — вплоть до вечера субботы.
За многие годы после того, как все это произошло, последовательность тех событий, как легко догадаться, я перебирал в уме несчетное число раз и тем самым создал из них некоторое повествование. Правдивое повествование, можно сказать, но такое, в каком есть и структура, и логика. Оно делится на четыре главы — я мыслю их как части в симфонии и называю их «Убиение», «Осмысление», «Порядок действий» и «Дальнейшее».
Название первой части я выбираю очень тщательно и называю ее «Убиение», потому что не в силах определить и по сей день, действительно ли я убил Ричарда Вилкса или нет.
Короче.
В ту субботу, когда он гостил у меня, погода выдалась исключительно ужасная. Месяц стоял апрель. Весь день дождь лил как из ведра и лес продувало злейшим холодным ветром. Сильно после обеда мы воспользовались перерывом в дожде и выбрались на долгую прогулку, однако и тогда неверно оценили погоду, и вскоре нас настиг ливень сплошным потоком. Когда мы добрались до хижины, Вилкс мигом отправился наверх налить себе горячую ванну. Пробыл он там довольно долго, а я тем временем разводил огонь в очаге и готовил нам некий ужин. После ужина я тоже принял ванну. Вилкс одолжил мой домашний халат — единственный в доме, — а потому после ванны я облачился в свою фланелевую ночную сорочку и спустился, чтобы посидеть с Вилксом у огня, попивая виски и беседуя.
И вот тогда-то он решил, несомненно всесторонне осмыслив, выложить мне, что именно думает о моей новой книге. Бутылка виски, как я заметил, значительно опустела, что, не сомневаюсь, тоже сыграло свою роль. В любом случае вердикт его оказался разгромным. Книгу он явно счел провалом на всех уровнях — эстетическом, структурном, стилистическом и нравственном. «Что грустно, Питер, — сказал он, — ты не имеешь понятия. Не имеешь понятия ни о современном мире, ни о том, как он устроен, ни о том, как он чувствует, — и не имеешь понятия о том, как это представить в литературном произведении, — сказал он мне. — Ты применяешь модернистские методы, какие могли быть своевременны в 1920-е, но к тому, как романы должны сочиняться шестьдесят лет спустя, они неприменимы. Более того, отказываясь столь публично от художественного вымысла и обязуясь следовать отчаянно узкому видению „правды“, ты загоняешь себя в тупик, из которого не может быть никакого выхода». Вернув себе дар речи, я принялся защищаться и решил, что лучший для этого способ — нападение. Имея в виду его необузданную и чрезмерную увлеченность определенными модными современными писателями, я обвинил его в том, что он поверхностен и впечатлителен. «Как читатель или как человек?» — уточнил он, на что я ответил: «И то и другое, разумеется. Качества человека-читателя отделить от его личных качеств нельзя». — «То же самое верно — даже в большей мере — применительно к качествам человека-писателя, — отозвался он. — А это значит, что ты заносчивый, бесплодный, зашоренный реакционер». Поразительно, до чего быстро спор перерос из простого обсуждения достоинств книги к безжалостному вскрытию личных человеческих недостатков и пороков. Всего через несколько минут, подогретые виски, мы вперялись друг в друга с беспримесной ненавистью. Но час от часу не легче. Основываясь на том, что вычитал в книге, он позволил себе комментарий — и даже не комментарий, а гнусное и не подлежащее повторению оскорбление, связанное с личностью моей матери, а также моих с ней отношений. «Возьми эти слова назад», — сказал я ему, он отказался, я встал и буквально выдернул его из кресла.