Профессор взобрался на кафедру и обозрел ряды лиц, обращенных к нему, ждущих первого изречения. Казалось, начинать он не торопится. Несомненно, несколько десятилетий речей, произнесенных перед зачарованными собраниями студентов, создали в нем привычную уверенность в том, что его будут слушать. И тут:
— «Прошлое, — возгласил он громко и внезапно, — единственный мертвый предмет, что сладостно пахнет».
За этим заявлением последовала долгая и отягощенная смыслами пауза. И вот наконец профессор продолжил:
— Вы наверняка узнали эти слова как цитату из великого британского поэта Эдварда Томаса[36]. Мы, консерваторы, смотрим на прошлое, мы учимся у прошлого, мы ищем в прошлом вдохновения. Нам оно, без сомненья, «сладостно пахнет». Но стоит ли нам сосредоточивать внимание на «мертвом предмете»? Более того, прав ли вообще был Эдвард Томас на сей счет? Вправду ли прошлое вообще «мертво»? Иногда предмет, кажущийся мертвым, бывает гораздо живее, гораздо более преисполнен жизни и возможности, чем мы могли заподозрить. Иногда иллюзия смерти может быть проявлением чего-то совершенно иного. Провозвестником обновления и преображения. Сегодня я желаю объяснить, как эта парадоксальная мысль выражена и, более того, приведена в действие в работе и краткой — чрезмерно краткой — жизни романиста Питера Кокерилла… Позвольте начать, — продолжил профессор, своим вступлением ошарашив публику до полного безмолвия, — с некоторой биографической детали. Питер Кокерилл родился в 1948 году в глостерширской деревушке Брэдбёрн. Он родился в семье рабочих и был у них единственным ребенком; брак его родителей распался в юные годы Питера, когда его отец Джордж, инженер в инструментальной мастерской Бристольской авиастроительной компании, располагавшейся в нескольких милях от их дома, оставил супругу Бетти ради другой женщины и переехал к ней в Лондон. Поскольку Джордж был церковным старостой и столпом местной общины, скандал сотряс деревню и возымел большое отсроченное воздействие на самого Кокерилла. У него, единственного чада, отношения с матерью сделались с тех пор исключительно близкими. Питер был не по годам развитым мальчиком с интересами, необычными для его возраста и классового происхождения. Он заслужил возможность учиться в местной школе для одаренных детей и подростком пристрастился к модернистской литературе, с головой погружаясь в романы Джеймса Джойса и Сэмюэла Беккета. Попутно он развил в себе страсть к местной истории, к церковной архитектуре, к восстановлению и сохранению деревенских традиций и фольклора. Он получил стипендию на учебу в оксфордском колледже Баллиол, где всерьез принялся писать. Его первый роман «О времена!» увидел свет, когда Кокериллу не было и тридцати. За ним последовал экспериментальный «Мотет в четырех частях», а тремя годами позже появилось «Адское вервие» — книга, по общему согласию являющая собой его эстетический прорыв. Этот роман, почитаемый одними как ма́стерская романтическая трагедия и приводимый другими как свидетельство жестокости и женоненавистничества в его работах, завершается тем, что автор описывает как «всемогущий апозиопезис», в коем он отрицает художественный вымысел как таковой и обещает, что в будущем станет говорить лишь «правду в форме романа». Таким образом, Кокерилла можно считать первопроходцем в том литературном жанре, который ныне известен широкой публике как «автофикшн», и его первая проба в этом жанре — автобиографический роман «Моя невиновность», опубликованный в 1987 году. Однако оказалось, что это его последняя книга, и причина ее известности с ее значительными литературными достоинствами имеет мало общего. На последней странице рассказчик заявляет о своем намерении покончить с собой, и действительно за несколько месяцев до того, как роман увидел свет, Кокерилл совершил этот ужасный шаг… Но зачем вообще говорить об этом писателе на политической конференции? Затем, что его романы, взятые совокупно, предлагают очень редкое выражение консервативного видения в художественной форме. Кокерилла не замечали при жизни. Им пренебрегали как «молодым ретроградом». Он отказывался следовать антитэтчеровской линии, что в 1980-х было, казалось, необходимым условием, чтобы к тебе как к творцу относились серьезно. И все же…
Однако профессор Вилкс, прилетевший из самой Венеции, чтобы выступить с этим докладом, успел проговорить менее четырех минут, когда его прервали — и самым драматическим манером. Кто-то ворвался в зал и вручил Роджеру Вэгстаффу клочок бумаги. Через несколько секунд Роджер взбежал на сцену и, извинившись перед докладчиком за вторжение, повернулся к публике и сказал:
— Дамы и господа, похоже, нам придется досрочно завершить сегодняшние слушания. С великим сожалением — с глубочайшим сожалением — я принес вам самую чудовищную, сокрушительную новость: сегодня в половине третьего пополудни Ее Величество королева Елизавета II скончалась.
