Проверка моей невиновности полностью

Я перешла от предисловия к самому роману. За последние несколько дней я прочитала его дважды. Это была книга, в которой Питер Кокерилл пытался изложить историю жизни его матери в ее юные годы: детство на шотландской границе, переезд с семьей в Срединную Англию в 1930-е, ухаживания отца Кокерилла, их помолвка и свадьба; все это, как он, судя по всему, считал, было чередой трагических ошибок, в конечном счете погубившей ее. Книга отчасти мемуары, отчасти очерк: фактологическое изложение истории жизни его матери, перемежающееся авторскими рассуждениями о невозможности узнать правду о родительском прошлом. Есть там и некоторые фрагменты, время действия которых приходится на 1950-е, и в них Кокерилл опирается на свои первые детские воспоминания; есть же и современные — это расшифровки разговоров автора с матерью, где он пытается вытянуть из нее воспоминания. Все это очень эмоционально и трогательно, однако было в этом и нечто чрезмерное, нечто в отношениях Кокерилла с его матерью, показавшееся несколько нездоровым. Наиболее интересный (и для меня, как ни парадоксально, наиболее, как мне показалось, искренний) фрагмент нашелся на последней странице, где автор критически оглядывает то, что он написал. Эту страницу я перечитала за последние несколько дней столько раз, что знала ее едва ли не наизусть. Вот как Кокерилл завершил эту книгу — все эти годы тому назад:

Но что понял я в конце концов из этого экскурса в годы юношеского оптимизма моей покойной матери? Ее ли невинность есть истинный предмет этой книги или моя невиновность? Я пытался сказать правду — правду, какой я ее помню, какой мне ее изложили, какой мне удалось ее извлечь. Так я надеялся воздать должное памяти о матери: что может быть важнее, нежели честный и достоверный рассказ о ее молодости. Но, быть может, сама моя вера в то, что такой рассказ вообще возможен, есть чистейшая демонстрация моей собственной наивности. Любой акт письма обязан также по определению быть актом выбора слов, а значит — искажения, а значит — вымысла. В этой книге я обогнул цветистую бесчестность, в какую заманивает писателей сирена под названием «художественная проза» и куда рвутся, судя по всему, столь многие сирые и доверчивые читатели. Но в то же время я осознаю, что к берегам правды не прижался так близко, как надеялся, и, что еще важнее, написав эту книгу, я не обрел того единения с матерью, какого я хотел. Ее больше нет, ее не вернуть. Писательство оказалось просто очередным тупиком: мои слова меня не утешают, а голос мой неслышим. После этого писать мне больше нечего. Не будет больше никакого писательства. Но без писательства может ли быть жизнь? Вот вопрос, вставший передо мной. И каков же мой ответ? Нет, не может. Дальнейшее невозможно. Достижение этой последней страницы доказало мне лишь одно — одно-единственное. Настало время отступиться и положить конец этой печальной жизни.

Прим!

Я услышала, как меня зовет мать. Не обратила на это внимания и перечитала последнюю фразу еще раз.

Прим, ты идешь? Похороны начались!