Мне было сомнительно, однако в целом я Раш доверяла. Мы допили кофе и зашагали к лавке, располагавшейся в Сесил-корте. Оказались мы там в 12:45, по времени — идеально. Никаких покупателей не было, Виктор сидел за своим столиком, пил чай и слушал радио. Опять что-то там про бюджет. Вновь и вновь слышала я имя Лиз Трасс — и Квази Квартенга. Виктор меня поначалу не узнал, но когда я сказала, что я дочь Эндрю Мейдстоуна, он сделался вполне приветлив. Затем я представила Раш и сказала, что она моя подруга и хочет поискать редкие издания для своего состоятельного клиента.
Он предложил нам оглядеться, и вскоре я засекла старый экземпляр «Колодца одиночества» Рэдклифф Холл[88] в запертом шкафчике.
Спроси его об этой книге, шепнула я ей.
Кто такая Рэдклифф Холл? — спросила Раш.
Она была знаменита в 1920-е. Очень скандальная. Этот роман считается классикой лесбийской литературы.
Круто, сказала она, а затем подошла к Виктору и спросила: сколько стоит этот экземпляр «Колодца одиночества»? Это первое издание?
Первое, ответил Виктор и открыл шкафчик. Суперобложка в очень хорошем состоянии. Минимальное выцветание.
Моего клиента выцветание не очень беспокоит, сказала Раш. Но ему очень интересно лесбийское художественное письмо. У него это своего рода фетиш.
Понимаю.
Сколько этот?
Одна тысяча пятьсот фунтов.
Раш глубоко вдохнула.
Крутовато — с учетом выцветания, в смысле.
Первый тираж «Колодца одиночества» найти непросто. За все мое время в этом деле мне попадались всего три экземпляра.
Три? Какое ж это одиночество?
Нам с Виктором потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Раш только что отпустила шутку, намеренно или нет — неясно. Мы оба посмеялись — несколько нервно. Я нервничала, опасаясь, что наш розыгрыш того и гляди обнаружат. Виктор нервничал, потому что вдруг почувствовал, что наклевывается основательная продажа.
Думаю, мой клиент заинтересуется. Возможно, имеет смысл мне с ним связаться.
Раш глянула на часы.
У него сейчас встреча. Позвоню ему через полчаса.
Великолепно. К сожалению, я собирался закрыть лавку на пару часов. Я за обедом встречаюсь с приятелем. Быть может, вам удастся вернуться после обеда, примерно в три тридцать?
Боюсь, нет. У меня забронирован «Евростар», мне надо быть на Сент-Панкрасе не позже двух часов дня.
А. Полагаю, я мог бы…
Я бы не хотела, чтобы вы пропускали обед…
Как раз тут вмешалась я и предложила посторожить лавку, пока Виктора нет. Он поначалу засомневался, но возможность продать этот экземпляр явно показалась ему заманчивой. Раш ушла в несуществующую гостиницу, чтобы оттуда позвонить своему несуществующему клиенту, а Виктор торопливо показал мне, как пользоваться считывателем банковских карт и записывать покупку к нему в книгу. Через пять минут лавка осталась в полном моем распоряжении. Я вывесила на дверь знак «Закрыто», заперлась и принялась изучать список недавних покупок и продаж. Вскоре я нашла оба интересующих меня имени.
Дом-интернат располагается невесть где. На вокзале Ватерлоо мы садимся в поезд на юг, он довозит нас до крошечной станции где-то в глухомани посреди Сарри. Там нас ожидает автомобиль с женщиной на водительском сиденье. Должно быть, это Хелена. Хелена Фезакери. Она выходит из машины, представляется и пожимает нам руки, а вид у нее слегка настороженный. Прим берет инициативу на себя — из нас двоих она всегда учтивее — и рассыпается в благодарностях, говорит, что это с ее стороны ужасно мило вот так нам помочь.
Наша авантюра с лондонской книжной лавкой завершилась большим успехом. К тому времени, как я вернулась, Прим уже добыла оба нужных нам имени. Мы завершили нашу маленькую диверсию, оставив на столе у Виктора записку. «Увы, интерес моего клиента к лесбийской классике я истолковала превратно. Он коллекционирует только иллюстрированные издания. Тысяча извинений». После чего мы покинули лавку и опустили ключи в почтовый ящик. Вернувшись в Грайтёрн, принялись гуглить первое имя. К счастью, оно оказалось очень необычным: Хелена Фезакери существовала в мироздании всего одна, и у нее имелся профиль в Линкд-Ин. То была женщина, продавшая Виктору экземпляр из проверочного тиража «Моей невиновности» — вместе с более чем полутысячей других книг.