— Я бы с удовольствием взяла вот эти, светло-коричневые, если бы у Хедвиги — это моя сноха — не было абсолютно таких же. Нет ли у вас перчаток такого же цвета, но только другого фасона или с другой отделкой?
Дорис приветливо улыбалась и молчала. «Почему он не позвонит? — спрашивала она себя сердито. — Только потому, что полагает: моя ссылка на больницу была просто блефом. Я-то его знаю. Он скорее удерет из своей казармы или учинит что-нибудь из ряда вон выходящее. Но позвонить сюда, пока я еще на работе, — это ведь минимальное, что он может сделать. Или, может, он совсем не тот, за кого я его принимаю? Та большая любовь, в которую верят миллионы людей, может быть, существует только в книгах и кинофильмах? В ней один человек является для другого центром вселенной, вокруг которого все вертится. Мне казалось, так было и у нас. Если бы было по-другому, то и с ним все бы закончилось так, как и с другими мужчинами до него. Но теперь все прошло. Пора возвращаться из мира грез, пробуждаться от сладкого сна. Это будет позднее пробуждение. Настолько позднее, что оно принесет боль намного большую, чем прежде».
…Первым мужчиной Дорис был шофер. Стояло лето. Был конец недели. Две подружки бездельничали уже семь дней на морском пляже у Альбека. Он взял тайком служебную машину и поехал с нею кататься. До этого они трижды встречались в дискотеке и один раз в баре. Дальше нескольких поцелуев дело не заходило. Это случилось во время их поездки по побережью Балтийского моря, в рощице, неподалеку от стоянки машин на автостраде. Она этого не хотела, но он был сильнее. Она даже не закричала, поскольку это касалось только его и ее. Она лишь царапалась, и плакала, и кусалась. Затем эта горькая, показавшаяся вечностью минута ее жизни кончилась, продлившись на самом деле едва ли дольше, чем парение орла в поднебесье между двумя взмахами крыльев. На его лице остались тонкие кровавые полосы. Она не захотела возвращаться к подружке на море. Он довез ее до дому и с того момента стал для нее постепенно уходящим в забытье воспоминанием.
Некоторое время спустя она познакомилась с Чарли. Он был учеником оптика и сильнейшим в округе по прыжкам в высоту. Там, где появлялся Чарли — он умел рассказывать анекдоты, изображать человека, несущего два тяжелых чемодана, у которого рвались подтяжки, лихо отплясывать казачка, — там для уныния и тоски места уже не оставалось. Он нравился всем. К тому же он был симпатичным парнем, всегда делился с друзьями последней копейкой и никогда не хвастался своими успехами у женщин. Дорис видела зависть других девушек, когда Чарли танцевал только с ней, ходил с ней в кино, лежал с ней рядом на пляже и даже разрешал ей водить свой мопед. Она дважды приводила его к своим родителям, которым он понравился с первой же минуты, и прежде всего ее матери: та немедленно навела справки о том, сколько он будет зарабатывать. Дорис вначале не находила слов, чтобы описать то, что она чувствовала. Она не пропускала ни одной возможности побыть с ним вместе. Рядом с ним для нее не существовало никаких неразрешимых вопросов. Его стремление к новым ощущениям, умение постоянно открывать новые дали, выводящие из однообразия будничного бытия, делали и для нее мир больше и красочнее. Она была счастлива в каждый из проведенных совместных часов и воспринимала его ненавязчивую нежность как само собой разумеющееся. Но как мужчина он был ей безразличен. Дорис однажды имела возможность убедиться в этом. Ей стало ясно, что у нее с ним так всегда и будет. Она откровенно сказала то, что думала: мол, пусть между ними все будет, как и прежде. Как между братом и сестрой. Он найдет другую, и тогда… Чарли смотрел на нее остановившимся взглядом, пытаясь найти какие-то слова. «Глупая гусыня», — сказал он наконец. И оставил ее одну в темном подъезде дома.
Шесть раз подряд в конце недели Дорис, как когда-то в детстве, ездила с отцом в сад. Она сажала цветы и овощи, поливала, полола, играла с кошкой соседа. Мужчины ее больше не интересовали. Им, всем без исключения, нужно только одно.
