— И тем не менее я тебе сейчас расскажу, — сказал старик, — а ты будешь меня слушать.
Михаэль разглядывал голые сучья буков с таким вниманием, как будто пересчитывал их темные ветки.
— Они познакомились на пасху, твоя мать и он. — Дед кивнул на памятник. — С тех пор прошло более двадцати лет. Он служил в пограничной полиции, и его звали Жорж. Когда на следующий день он снова танцевал только с Маргот, парни затеяли драку и поколотили его. Однако в следующее воскресенье он явился вновь как ни в чем не бывало и опять танцевал только с твоей матерью. Все танцы. Тогда его приняли, как своего. — Старик замолчал, шмыгнул носом и вытер его рукавом своей ватной куртки.
— Он что же, был болен? — спросил Михаэль как бы между прочим. Взгляд его был устремлен на пару голубей, круживших над часовней, а затем улетевших в сторону деревни.
— Это был парень наподобие буйвола, мой мальчик. Ботинки он носил сорок пятого размера.
Выражение лица Михаэля изменилось. В глазах блеснула искра любопытства.
— Сорок пятого? — переспросил он. Это был его размер обуви, что доставляло ему кучу хлопот.
— Его убили, — сказал старик. Он посмотрел на черный, слегка сужающийся кверху, четырехгранный, пирамидальной формы, памятник. — Банда скотов, сволочи!
— Кто?
— Кто, спрашиваешь? Это некоторые из тех, с той стороны, кто ныне определяет, какое барахло должен носить такой, как ты, — ответил дед с горечью. — Кто внушает вам, какой длины должны быть ваши волосы, что правильно и что неправильно во взаимоотношениях людей, что вы должны наклеивать на стены собственной квартиры… — Он заметил, что внук все еще смотрит в сторону буков, и некоторое время помолчал. И когда продолжил свой рассказ, каждая его фраза содержала в себе одну из колючек, которые он как бы разбрасывал. — Там, на границе, может быть в десяти — двенадцати километрах отсюда, это и произошло. За семь дней до свадьбы. Во всем доме уже пахло пирогами. Я даже поссорился с лесником из-за двух сосенок, которые мы хотели поставить для молодоженов справа и слева от двери. Жорж думал, что это будет его последний выход в наряд перед отпуском, а также последний день холостяка. А выход-то получился последним в жизни. Из рощицы, с той стороны, раздались три выстрела. Стреляли из засады. Второму пограничнику зацепило плечо, а твоему отцу одна пуля попала в горло, а другая — в грудь… Он не хотел верить в то, что умирает, до самого конца. «Это неправда, — сказал он. — Я сейчас не могу умереть. Сейчас, когда для нас все только начинается…» Это были его последние слова. Подстрелили! Просто так, из ненависти!
— Может быть, это был сумасшедший? Или один из ходивших туда контрабандистов, опасавшийся, что они задержат его при возвращении?..
— Если бы Хильда Брайтенбах была еще жива, она могла бы показать тебе письмо своей сестры из Хернштедта. Там в одной из пивнушек они отмечали это событие как праздник. Убийцы и их свора. Словно после охоты. А платил за все старый Хельмрих, который потерял здесь свои двести двенадцать гектаров земли, лесопилку под Штутцбахом и пивоваренный завод в Хагеберге…
— Старые истории, дед! — Михаэль махнул рукой. — Хватит об этом! Пойдем. Если это тебе доставляет удовольствие, можешь за обедом рассказать дальше об этом… о нем.
— Но я хочу сделать это здесь, — ответил старик решительно. — Здесь, при нем!
— Он же все равно тебя не слышит!
— Зато ты слышишь!
В душе у Михаэля поднялась волна неудовольствия.
— Послушай-ка, дед, — сказал он, и с каждой новой фразой голос его становился резче, — я не знаю этого человека. Если у моей матери с ним что-то и было, это ее дело. Что касается меня, то у меня уже есть один отец и этого мне вполне хватает. А сейчас мне необходимо что-нибудь съесть, понимаешь? Поэтому я иду сейчас к машине и жду там ровно три минуты. Если ты хочешь побыть здесь еще, можешь не торопиться. Я на время отъеду, и позже мы встретимся в деревенском трактире. Я хочу поесть как следует, а на это потребуется время.
