«Все ясно, — подумал Михаэль Кошенц, — в этот час каждый нормальный человек сидит за столом. И наша добрая бабушка не рассердилась бы там, наверху, на небе, если бы мы сначала перекусили. Тем более что никто из нашего рода длительное время здесь не появлялся. Почему же мы здесь именно сегодня, и к тому же голодные?»
— За часовенкой направо, — сказал дед.
Прошлогодняя листва на неухоженных дорожках шуршала под их ногами.
— Нужно было бы принести ей хотя бы несколько цветочков, — заметил Михаэль. — Хорошо же ты о ней помнишь! — Он становился непримиримым, когда был голоден.
— К бабушке мы пойдем попозже, — сказал старики посмотрел вперед. На его лице появилось необычное напряженное выражение. На руке, как гигантская красная ягода, болтался защитный шлем.
— Так мы не к бабушке? — спросил Михаэль удивленно.
— Позже! — ответил старик и пошел быстрее.
За маленькой часовенкой он свернул с центральной аллеи. В этой части кладбища преобладали ухоженные могилы. Дед замедлил шаги. Он едва заметно шевелил губами, как будто разговаривал сам с собой. Перед самым заметным памятником в этом ряду — обелиском из черного шлифованного мрамора почти в человеческий рост он остановился. В темном глянце камня отражались распустившиеся крокусы, окаймленные низкой живой оградой. Надпись на памятнике была краткой и деловой: «Ханс Георг ЛОВЕБЕР. 27.8.1930 — 18.12.1958».
— И что же? — спросил Михаэль Кошенц. — Кто это?
— Ханс Георг Ловебер, — ответил старик хрипло, — был твоим отцом, мой мальчик.
Михаэль растерянно уставился на деда. «Видимо, кинолента у него порвалась окончательно», — подумал он, но необычное волнение деда вызвало в нем чувство неуверенности, это чувство исходило и от памятника. Внезапно его охватило беспокойство от возможных осложнений, которые ненавидел еще с детства. Их мирные семейные отношения, построенные на внутреннем равновесии, он не хотел бы изменять ни при каких обстоятельствах. До этого часа вся его жизнь была свободна от сомнений. Так и должно было оставаться.
С некоторых пор ему стало известно, что его родители поженились лишь через семь месяцев после его рождения. Из этого не делали никакой тайны. Когда ему для получения паспорта потребовалось представить в полицию свидетельство о рождении, он прочитал там: «Отец неизвестен, мать, Маргот Финк, не замужем». На его вопрос она, немного помедлив, сказала: «Тогда были другие времена. Ты же знаешь, отец через полгода привел все в порядок, мой мальчик». А его отцом был Вальтер Кошенц. Так стояло во всех анкетах, так он писал в автобиографии, и так должно было остаться, невзирая на то, был ли это новый сдвиг у старика или он на самом деле хотел вытащить на свет давно забытую историю, которая, как и все ей подобные, обычно наносит лишь раны. Он вспомнил о заплаканных глазах матери. «Я не хочу слышать об этом ни одного слова, ни одного звука», — решил он про себя.
— Пойдем, дед! — потребовал он решительно и взял старика за рукав. — Покажи лучше, где могила бабушки.
Но тот даже не пошевелился.
— Твой отец, — сказал он. Его умиротворенный взгляд покоился на голубых и желтых цветах. — Нам следовало бы приехать сюда значительно раньше, Миха. Намного раньше!
— Но почему? — спросил Михаэль. Его лицо выражало протест. Он выговаривал слова, как выплевывают несъедобные зерна. — Что мне, собственно, делать с двумя отцами? Этот был уже мертв, прежде чем я появился на свет. К чему все это? Ты что, хочешь настроить меня против отца? Хочешь нарушить мир в доме? Чего ты добиваешься, привезя меня сюда?
— Ты должен знать правду. — Старик посмотрел на внука. В его глазах заблестели слезы. Он шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони. — Правду!
— Остолоп! — воскликнул Михаэль Кошенц, чувствуя в груди горячий комок. — Правду! Ты же на пятьдесят лет старше меня и до сих пор не понял, что молчание подчас умнее и порядочнее, чем десяток так называемых правд…
— Мальчик!
— Да, порядочнее! Наш мастер, например, выезжает на загородные прогулки всегда со всем коллективом, но при этом забавляется с одной из работниц. А дома у него отличная жена и двое маленьких ребятишек. Они сейчас строят дом и радуются предстоящему новоселью. Так вот попробуй туда пойти и сказать ей свою правду. Или расскажи ее мужьям, которые ничего не знают о своих рогах. Такие апостолы правды мне нравятся. А что потом? Развод. Дети остаются без отца. Женщина в отчаянии начинает пить. Почти готовый дом каким-нибудь прилично зарабатывающим дельцом будет куплен за бесценок… И это все из-за правды! Дерьмо это, а не правда! Пошли отсюда!
Михаэль круто повернулся, сделал несколько шагов, но внезапно замедлил движение, остановился и оглянулся на старика, который и не собирался следовать за ним.
— Я подожду на улице, у машины! — крикнул Михаэль и хотел идти дальше, как вдруг старик воскликнул:
— У него есть на это право! Немедленно иди сюда! — Его слова прозвучали как приказ, да это и был приказ.
Нехотя Михаэль повернулся. На памятник он и не смотрел.
— Тебя не интересует, как все было? — спросил дед.
— Нет, — ответил Михаэль холодно.
