Но командир отряда капитан Шурах решил иначе: никого в живых оставлять они не будут, не нужны лишние свидетели, и вообще любой, кто может доложить в немецкий штаб о произошедшем. Он заметил провода, что тянулись от низенького здания к столбам, и понял, что это кабели связи. Поэтому решил оборвать врагу всякую возможность связаться с командным центром. В этот раз он принялся действовать сам: легко спрыгнул с крыши теплушки и ползком двинулся под прикрытием вагонов к кабелю. Вдруг его будто горячей спицей ткнули сзади, боль обожгла спину, отозвалась в груди, сбив дыхание.
Павел выругался про себя, на несколько секунд замер, вжимаясь в землю. Нет, так действовать дальше нельзя, его движение заметил немецкий снайпер и теперь держит его на мушке. Сейчас будет новый выстрел! Надо немедленно уходить с приметного, слишком открытого пятачка! Капитан перекатился за большую металлическую бочку. В то место, где он только что лежал распластавшись, с цвырканьем ударила пуля и ушла в землю.
Капитан из своего укрытия еще раз осмотрел площадку боя, потом обернулся назад и хрипло выкрикнул своим бойцам на крыше вагонов:
— Прикройте! Огонь на подавление!
Застучали автоматы, сухо забухали винтовки, заставляя немецкого снайпера скрыться из окна станции в глубину. Бойцы поливали его позицию огнем, не давая снова прицелиться и помешать их командиру. А Павел несколькими быстрыми движениями дополз до кабеля, собрал жгут в петлю и резанул зажатым в руке ножом. И сразу же перекатился обратно к бочке, но не вернулся назад на безопасную позицию. Он рванул короткой перебежкой к своим ребятам, которых отправил к станции с намерением закидать противника гранатами.
Бойцы так и не смогли пробраться под обстрелом близко к зданию железнодорожного немецкого пункта. Они застряли в сотне метров от серого строения, потому что никак не получалось преодолеть маленькое расстояние в пятьдесят метров. Казалось бы, несколько шагов, но пятачок был абсолютно открыт для вражеских стрелков. Несколько раз советские диверсанты уже пытались выбраться из-за огромной катушки, но все попытки пресекал немецкий снайпер, который караулил их из щели на окне.
Когда капитан Шурах оказался рядом, ефрейтор Гена Риська, широкоплечий, невысокий и кряжистый, словно пенек, вскрикнул:
— Товарищ командир, у вас кровь на груди! Ранение!
Павел только нахмурился в ответ, он и сам уже почувствовал, как рубашка под ватником пропиталась кровью. Перед глазами словно опустили серую занавесь, которая темнела с каждым движением, а тело наливалось слабостью, отказываясь слушаться. Но он командир, офицер и не мог позволить себе слабость испугаться и отказаться от выполнения задания из-за ранения, диверсию надо было довести до конца.
Поэтому Павел уперся плечом в катушку:
— Давай, ребята, покатили вперед, прикроемся ею.
Под их давлением громадина покатилась вперед, прикрывая диверсантов. Бойцы на огневых точках, поняв, что их товарищи начали штурм, усилили огонь.
У капитана Шураха все плыло перед глазами, сливаясь в темную полосу. Но он толкал через боль, ощущая, как от каждого движения толчками течет кровь из раны:
— Давай еще, поднажми!
Когда разведчикам удалось подобраться поближе к укрытию немецкой охраны, Генка вдруг снова взвизгнул тонко:
— Нет, нет, не могу, страшно! Убьют ведь. Пустите! — И от страха, позабыв об осторожности, припустил, словно заяц-стрекач, через открытый пятачок к вагонам.
Германский стрелок свое дело знал хорошо и такую мишень не упустил — его пуля мгновенно уложила большую, грузную тушу на землю. Павел только и успел с сожалением подумать: «Эх, Генка, сорвался, не выдюжил», как еще несколько выстрелов прошили крепыша насквозь и оставили его лежать на пропитанной мазутом земле.
Командир толкнул в бок прижавшегося к нему в поисках защиты от пуль бойца:
— Докинешь гранату? Давай, метни со всей силы.
Он понимал, что уже ослабел настолько, что сам не сможет метнуть гранату.
Паренек примерился и швырнул лимонку, но она отпружинила от окна, которое немцы уже успели забаррикадировать мешками и мебелью, оставив узкую щель. Снаряд взорвался в воздухе, засыпав осколками все вокруг безо всякого вреда для противника.
Боец повернулся к Павлу:
— Товарищ командир, бесполезно. Они окна заложили, только щели под стволы остались. Не пробить!
Однако его командир только молча прикрыл глаза на несколько секунд, вслушиваясь в тишину в южной стороне. Нет взрыва, до сих пор нет! Уже прошел почти час, а минеры еще не сработали!
По бледному как мел лицу ползли бисеринки пота, капитан понимал, что его рана в таких условиях смертельна. Сколько ему еще осталось? Час, три, пока не истечет кровью? А задача так и не выполнена, охрана на станции не ликвидирована и может помешать саперам заминировать железную дорогу. Нет, надо действовать решительно! Он ведь дал слово офицера, пообещал своему командованию, что приказ будет выполнен, чего бы это ни стоило.
