Иными словами, само понятие «специфического», как оно принято в академической истории, принадлежит к структуре всеобщего, которое по необходимости перекрывает нам взгляд на уникальное. Разумеется, ничто не существует как «уникальное-в-себе». Уникальность зависит от точки зрения. Она обретает посредством сопротивления нашим попыткам увидеть в чем-либо конкретное проявление общей идеи или категории. С философской точки зрения это ограничивающий концепт, поскольку язык чаще говорит о всеобщем. Столкновение с уникальным может заставить нас бороться с языком. Уникальное, например, может заставить размышлять о том, как мир остается непроницаемым для обобщений, свойственных языку. Под «уникальным» я подразумеваю то, что противостоит генерализирующему порыву социологического воображения. Чтобы показать, к чему может привести борьба за наблюдение над уникальным применительно к историографии, мы вывернем наизнанку тезисы Пракаша (и Тауссига) и заявим, во-первых, что «отчуждение [боливийских] шахтеров от капиталистического производства» выражало дух Тио, а во-вторых, что «власть землевладельца над [бихарскими] камия» отражала власть малик девата. Диалог заходит в тупик. Почему? Потому что мы не знаем, каково отношение между малик девата и Тио. Они не принадлежат ко всеобщим структурам, нет никакой гарантии, что между ними могут существовать какие-либо отношения без посредничества языка социальных наук. А вот между «капиталистическим производством» и «властью землевладельца» отношения известны – или, по крайней мере, мы так считаем, – благодаря всем великим нарративам о переходе от докапитала к капиталу. Эти отношения как минимум подразумеваются в социологизации, которой пропитан сам язык социально-научного письма.
Позвольте внести ясность: в этой части моих рассуждений вовсе не пытается поднять свою уродливую голову злобная Медуза культурного релятивизма. Допустить множественность, которая иллюстрирует разных богов, – означает рассуждать в терминах уникальности. Поскольку многие ученые в наши дни склонны видеть местечковость, эссенциализм, культурный релятивизм в каждом утверждении о присущем не-Западу различии, рассуждать в терминах уникальности
Я приведу здесь пример перевода индуистских богов в исламское божество. Этот перевод можно найти в бенгальском религиозном тексте XVIII века «Шуньяпуран». (Этот пример относится к истории обращения в Бенгалии в ислам). В тексте есть хорошо известное изучающим бенгальскую литературу описание исламского гнева, обрушившегося на группу восставших браминов. Описание содержит фрагмент об обмене идентичностями между отдельными индуистскими божествами и их исламскими аналогами. Нам здесь интересен способ, при помощи которого осуществляется перевод божеств:
Дхарма, покоившаяся в Вайкунтхе, глубоко опечалилась, увидев всё это [недостойное поведение браминов]. Он пришел в мир как Мухаммадан… и его звали Хода. <…> Брахма воплотился в Мухаммеде, Вишну – в Пайгамбаре, а Шива стал Адамфой [Адамом]. Ганеша пришел как Гази, Картика как Кази, Нарада стал Сехой, а Индра – Мауланой. Небесные Риши стали Факирами… богиня Чанди воплотилась как Хайя Биби [жена первого мужчины], а Падмавати стала Биби Нур [ «нур» – свет][229].
