Провинциализируя Европу полностью

Рассмотрим фрагмент из статьи культуролога Саймона Дьюринга в номере мельбурнской ежедневной газеты Age от 19 июня 1993 года: «Размышляя о таких фильмах как „О мышах и людях“[238] и „Последний из могикан“[239], мы видим более ясно, куда движется современная культура»[240]. Предмет моего комментария – не сам Дьюринг. Мои ремарки относятся к тем мыслительным привычкам, которые иллюстрирует его фраза: воображение исторического времени, построенное на использовании слова «современный». Очевидно, это слово двойного действия, одновременно включающее и исключающее. Оно подразумевает согласие с таким действием и выступает условием, при котором фраза достигает своей коммуникативной цели. С одной стороны, «современный» отсылает ко всему, что принадлежит к культуре в какой-то определенный момент на (секулярном) календаре, к которому привыкли автор и потенциальный читатель фразы. В этом смысле все являются частью «современности». Однако при этом не провозглашается, что все элементы культуры двигаются в ту сторону, которую автор определил для указанных фильмов. Как быть, например, с греческими крестьянами, если вообразить их переселившимися в «сейчас» спикера? Я упомянул греков, потому что они составляют одну из самых крупных европейских диаспор в Австралии. Они могут населять «сейчас» спикера, не двигаясь при этом в направлении, намеченном фильмом «Последний из могикан»[241]. Имплицитный тезис спикера состоит не в том, что эти люди не двигаются вперед, а в том, что какое бы будущее эти люди себе ни строили, оно все равно будет затоплено и повержено тем будущим, которое автор предвидит на основе имеющихся у него данных. Таково действие исключения, встроенного в подобное использование слова «современный».

Если такое утверждение звучит слишком категорично, попробуйте провести следующий мысленный эксперимент. Предположим, мы утверждаем, что современность множественна, настолько радикально множественна, что невозможно утверждать, будто какой-то отдельный элемент или аспект может претендовать на любую репрезентацию целого (даже будущего). При таких условиях утверждение, подобное фразе Дьюринга, станет попросту невозможным. Вместо этого мы должны были бы сказать, что «современная культура», будучи множественной и равной внутри этой множественности, идет в совершенно разные точки в одно и то же время (меня не совсем устраивает «в одно и то же время», но пока остановимся на этом). Тогда у нас не окажется способа говорить о чем-то «передовом», об авангарде, о чем-то, что олицетворяет будущее, о самом актуальном и так далее. Однако без подобной риторики, без всего словарного и понятийного запаса, с ней связанного, невозможно будет реализовать многие из наших повседневных политических стратегий, нацеленных на поиск материальных ресурсов. Как получить правительственную поддержку, средства на научные исследования, институциональное одобрение, если вы не можете сказать про какую-то идею, что она олицетворяет собой «динамическую» часть современности, которая постоянно разделена на две части, где одна часть бежит вперед, в будущее, а вторая застревает в прошлом, подобно ходячему мертвецу?

Определенный вид историцизма – метанарратив прогресса – настолько плотно впечатался в нашу институциональную жизнь, несмотря на культивирование недоверия со стороны интеллектуалов. Это поражение признаёт Лиотар в работе «Состояние постмодерна»[242]. Мы должны развивать критику институций в их собственных терминах, то есть секулярную критику секулярных институтов и властей. Идеи Маркса, и поныне наиболее действенная секулярная критика капитала, остаются необходимыми при обсуждении вопроса о социальной справедливости в капиталистических обществах. Но мой тезис заключается в том, что необходимое остается недостаточным, поскольку нам по-прежнему приходится переводить в историческое время и универсальный, секулярный нарратив «труда», и истории о бытии человеком, которые включают в себя деятельное участие богов и духов.