Запечатывание больших дверей на Тёмную сторону в четырех узловых залах Лабиринта, на севере, юге, востоке и западе, было страшным ритуалом, вошедшим в легенды Проводников. В то давнее время человеческие жертвоприношения были делом обыденным и двести Стражей добровольно расстались с жизнью, чтобы своей кровью скрепить завал из камней, закрывших легкодоступные входы в Лабиринт совсем уж жутким чудовищам с Тёмной стороны.
В темные окна пока никто не ломился и со временем споры поутихли. Молодые Проводники, бывало, подходили к запечатанным входам поближе, рассматривали кладку, но прикасаться к ней не решался никто. Ольга и сама не рискнула это сделать, только слушала шумы за закрытыми дверями: шорохи, скрип, скрежет клешней или гигантских когтей, лязг зубов, шелест крыльев, тяжкую поступь очень большого существа, отголоски далекого рычания и рева. А однажды она услышала звуки хохота, напоминающего человеческий, но такого жуткого, что ее потом прошибло от страха. С тех пор Ольга к дверям на Тёмную сторону старалась не приближаться.
Среди легенд Проводников была одна, довольно зловещая, о пророчестве, предрекавшем что однажды чудовища Тёмной стороны прогрызут завалы и хлынут в Лабиринт. Тогда, чтобы запечатать двери вновь, потребуется самопожертвование втрое большего числа Стражей. При мысли о том, что когда-нибудь у дверей на Тёмную сторону должны будут добровольно умереть шестьсот Проводников, пробирал холод и волосы на затылке шевелились.
Ходили слухи о том, что в тайнике архива Цитадели хранится большая картина, написанная очевидцем Запечатывания, когда на Земле расцвела живопись, спустя несколько тысяч лет после ритуала. Картина настолько чудовищна, что увидевшие ее теряют сознание или даже умирают от разрыва сердца на месте. Неизвестный автор картины, опять же по слухам, использовал для ее написания кроме красок собственную кровь, которая насквозь пропитала холст и, до сих пор не свернувшись, сочилась на пол.
Не одна компания дерзких молодых Проводников замышляла тайно пробраться в архив, чтобы отыскать тайник с пресловутой картиной и самим убедиться, настолько ли она ужасна. Но всех смельчаков ловили и препровождали для наказания к членам Совета. После этого охотники за приключениями навсегда зарекались соваться в архив без разрешения, а набравшись опыта, сами начинали высмеивать «эти детские страшилки».
Тем не менее, вот уже несколько столетий среди каждого нового поколения Проводников считалось обязательным соблюсти традицию, попытаться тайно залезть в архив, дескать, «если не залез или даже не попытался, значит не Страж». Ольга тоже лазила и при воспоминании о выговоре, полученном тогда от членов Совета: домины Аврелии Терции, леди Эдиты и монны Клариче Орсини у нее до сих пор от стыда уши краснели.
В Большом зале Цитадели висела другая, одобренная большинством голосов членов Совета, огромная картина Джакомо Зубра, изображавшая ритуал Запечатывания и подвиг Двухсот. Ольге она нравилась; легендарные герои-мученики на ней напоминали прекрасных ангелов Гюстава Доре. Горгий Махайрод почему-то терпеть не мог эту, признаваемую большинством шедевром, картину. Поэтому на собраниях в Большом зале он всегда старался сесть спиной к ней.
Три года назад Горгий опоздал на собрание, что бывало очень редко, и был вынужден сесть на свободное место лицом к презираемому им полотну. К концу часа, проведенного на этом злосчастном месте, от командирского взгляда, казалось, могло скиснуть молоко во всей округе. После собрания, в ожидании общего обеда, Проводники разбрелись тогда по Цитадели. В этот час Ольга проходила по пустынному коридору неподалеку от курительной комнаты, услышала знакомые голоса и остановилась неподалеку, в нише. Дверь в курительную была полуоткрыта, видеть ее не могли. Хоть Ольге и было стыдно подслушивать, но она ничего не могла с собой поделать, ей по прежнему жутко интересно было всё, связанное с Горгием.
Хорошо, что в этом дальнем коридоре никто не показывался; курительную с засевшим в ней Георгием Петровичем обитатели Цитадели обходили десятой дорогой. Если уж Горгий был настолько не в духе, что дал это заметить, инстинкты Проводников подсказывали им, что от Саблезубого лучше держаться подальше. Такого не мог позволить себе заместитель командира пятёрки Рамзес Морской Кот; он сидел сейчас в курительной, успокаивая раздраженного друга. Говорили негромко, по-русски, может быть потому что далеко не все Проводники знали этот язык. Разговор, видимо, начался до её появления. Белка услышала мягкий, чуть ли не мурлыкающий голос Рамзеса:
— Слушай, Гор, ты же не осуждаешь Гирландайо и Беноццо Гоццоли за то, что они в «Рождестве Богородицы» и «Шествии волхвов» изобразили своих современников. Художник имеет право на неточности, он так видит. «Не стреляйте в пианиста», как говорится.
