Перекусив и не без аппетита, Ольга пошла в свою комнату. С этим-то ей, несомненно, повезло: в центральном, а значит, более благоустроенном и удобном корпусе на втором этаже здесь и столовая, и телевизор, и кинозал. И соседка всего одна. Правда, в возрасте… Но ничего, а может, даже лучше: сдержанней, доброжелательней…
В обстановке комнаты ничего особенного: две деревянные полированные кровати, по тумбочке на жилицу, стол, шкаф для вещей – уютно, тепло, светло.
Окно выходит в сторону «парадного подъезда», из него видны другие корпуса, а также почти весь парк. Эта широта обзора радовала, наполняла душу ощущением внезапно обретенных простора и свободы.
Пока Ольга развешивала в шифоньере свои вещи, Татьяна Ниловна, как старожил – она прибыла сюда несколько раньше, – рассказывала ей о режиме, распорядке дня. Забота, участие еще больше располагали ее к соседке.
– А домой, в Москву, разрешают отлучаться? Все еще не покинула тревога за семью, хотя она уже почувствовала некоторое успокоение – вон сколько людей живут себе здесь. И ничего плохого с их близкими, как видно, не случается. И самим им отдых, а значит, и лечение. Да и в новом коллективе оказаться тоже полезно, интересно. В прошлом году впервые за годы замужества Ольга с такими же вот тревогами в душе собиралась в санаторий в Юрмале.
– Да я от одного беспокойства, как они здесь без меня, с ума сойду, – жаловалась она матери перед отъездом. И наказывала ей почаще заходить к мужу с сыном.
Сперва ей там в самом деле было невмоготу. Почти ежедневно она наведывалась в почтовое отделение, чтобы позвонить домой. Очень часто писала и получала письма. Однако постепенно стала привыкать к новому образу жизни.
Пора стояла довольно поздняя: сентябрь. Погода Прибалтики, особенно в такую пору, не очень-то балует теплом и солнцем. Отопительный сезон еще не начался, в комнатах влажно и прохладно; отдыхающие большую часть дня проводили на воле: бродили по берегу моря, в сосновых рощах, отводили душу в набегах на магазины. Незаметно пролетало время… К концу срока, стыдно самой признаться, Ольга почувствовала, что не возражала бы еще так пожить. Правда, существовало еще одно обстоятельство, которое, несомненно, способствовало этому настроению. Она влюбилась. Любовь была чисто платонической, более того, так сказать, на расстоянии: потянулись двое друг к другу, взволновали свои души. А тут к нему приехала жена. Ольга и Борис могли позволить себе только обмениваться тоскующими взглядами… Потом разъехались, даже не узнав, кто куда. И все же в душе Ольги остался глубокий след от встречи с ним. Вроде бы ничего особенного: среднего роста, узколиц, сутуловат. Прежде ей не нравились мужчины такого «типа». Но в Борисе, в ее восприятии, было нечто такое, что, легко преодолев надуманное ею предубеждение, коснулось, образно говоря, чутких струн ее души. И зазвучали первые аккорды чарующей, чудодейственной, нам самим неподвластной музыки любви… Спустя месяцы, уже в Москве, бывало, увидит чем-то похожего на него и обомлеет. Да так, хоть с тротуара сходи, пока не успокоится зашедшееся сердце. Словно после тяжелого сна: понимаешь – ничего этого на самом деле не было, а еще долго не можешь прийти в себя. До сих пор приятно вспомнить – в твою жизнь, хотя и как мираж, вошел мужчина и осветил ее, пусть ненадолго, своим вниманием. Женщине, погрязшей в трудовых буднях, – это как глоток свежего воздуха в угарной избе. Со временем Ольга вновь впряглась в «свою телегу», и снова ей стало боязно оказаться вне ее привычной тяжести…
А Татьяна Ниловна между тем рассказывала о себе: несколько лет назад овдовела, уже второй раз. Дети – сын и дочь – живут своими семьями. Сама она уже трижды бабушка. Путевку в дом отдыха дал профсоюз бесплатно, как ветерану труда. Спасибо за заботу! Чего не поехать, не переменить обстановку?!
Волнения и тревоги Ольги она как рукой отмела: это в ее-то возрасте! Думать надо не только о семье, но и о себе лично! Годы мчатся точно волны в штормовую погоду: только были – глядь, и нет их, о берег разбились… А уж их-то, бабья, участь! Появились морщинки, пробилась седина, налились тяжестью ноги – и ты кто угодно: мать, бабушка, вьючная скотина, но – шалишь, уже не женщина! А как заставить себя с этим смириться! И что особенно обидно, мужчины твоего возраста, даже более пожилые, тебя ну просто не видят! Надо же так уметь унижать своих сверстниц! Для них лишь те женщины, что на двадцать, тридцать лет моложе их!
– Умные, вернее, мудрые женщины о себе не забывают, – наставляла Татьяна Ниловна. – У них и одеться есть во что, и личная жизнь не на последнем плане – не в семье, так на стороне! А такие, как была я, дуры, всю тяжесть взваливают на себя и, как ишаки, тянут ее, не находят времени оглянуться, осмотреться, глаза вверх возвести. А работа домашняя, сами знаете, такая: сегодня все сделала, завтра с утра опять ее непочатый край!
