Поэтому финал первой части двоится. Покидая «раковый корпус», Авиета восклицает: «Ну, отец, борись за здоровье! Борись, лечись, сбрасывай опухоль — и ни о чём не безпокойся! Всё-всё-всё будет отлично!» (248). Слышна тут уверенность в собственном светлом будущем тех, кто без намека на раздумья, как и вчера, игнорирует разлитую в мире боль (чужая же!) и убежден в своей избранности (вообще-то, люди смертны, но ведь когда еще это будет… и будет ли? ученые что-нибудь придумают). Но, прочитав вторую часть повести, мы узнаем, какой «счастливый конец» ждет Русанова, освобожденного дочерью от страхов, сомнений, тяги к «чувствительному». Напористая «философия оптимизма» погашается авторским сарказмом. Более того: опустошенные и вывернутые слова обретают желанный естественный смысл: всё будет отлично — для обычных (пусть, грешных и искореженных жизнью) людей, для ждущей выздоровления страны, для мира. Тогда и в заглавье «Тени расходятся» пробивается добрый смысл: «расходятся» не страшившие Русанова нежданно «воскресшие мертвецы» (выжившие узники ГУЛАГа), а людоеды и упыри, долгие годы загонявшие живых людей и саму Россию в смерть. (Исчезновение Авиеты во второй части может читаться и в таком ключе.) Сбываются мечты Русанова: дети оказываются лучше родителей — это не только о сироте Дёмке (хотя в первую очередь о нем), но и о «безхитростном» (159) Юре Русанове. А в фарсовом литературоведческом суждении Авиеты о сочетании у современных авторов «самой передовой идейности» с «эротическим моментом» (247) обнаруживается не только язвительная и точная характеристика советского литературного быта, но и ключ к поэтической системе «Ракового корпуса». Действительно, «передовая идейность» — утверждение незыблемых человеческих ценностей, осуждение зла в его исторической конкретности, но при свете вечности, разговор о жизни и смерти, надежда на будущее… Действительно, «эротический момент» — да не один, вся повесть — история любви, которой покорны не только Костоглотов и Вега, но и другие герои — от Аси и Дёмки до старичков Кадминых[204].
Значит, «всё отлично»? Не значит. И не только потому, что потери невосполнимы, боль прошлого никогда не уходит совсем, Костоглотову не дано обрести счастья с Вегой, его исцеление возможно, но автором не гарантировано, положение Дёмки не менее проблематично, на несомненную смерть из ракового корпуса уходит не один мерзавец Русанов, но и, скажем, ничем дурным не отмеченный Прошка… Так устроена земная жизнь — так строятся великие книги, включая те, концовки которых можно без иронии и сомнения назвать счастливыми[205]. В «Раковом корпусе» есть и другое: надежды середины 50-х сбылись далеко не полностью. Тоталитарно-идеологическая система власти и неотделимый от нее Архипелаг выстояли и в отсутствие Сталина.
«Раковый корпус» — книга о переходном периоде, о времени, когда колебались весы истории, когда шанс на выздоровление России был больше, чем когда-либо после катастрофы 1917 года. Солженицын, всегда крайне внимательный к фактической точности, сдвинул время действия сравнительно со своим пребыванием в ташкентской больнице на год вперед, ему требовалось ввести в текст сильные приметы ожившей истории — смену Верховного суда, отставку Маленкова, оказавшиеся верными слухи о роспуске ссылки. Ровно через год после описанных в повести событий состоялся XX съезд… «Раковый корпус» писался в другой переходный период — после отстранения Хрущева от власти. «Близко к уверенности можно сказать, что готовился крутой возврат к сталинизму во главе с Железным Шуриком Шелепиным» (XXVIII, 121). 11 сентября 1965-го гебисты взяли (арестовали) архив Солженицына (XXVIII, 124). Но: «…Железный Шурик, начавший аппаратное наступление с августа, не сумел свергнуть никого из преемников Хрущева. Были за полгода назначены на XXIII съезд докладчики — но не Шелепин» (XXVIII, 133)[206]. Весы колебались. Не так, как двенадцать и десять лет назад, но колебались. Весной 1966 года Солженицын вплотную приступил к повести о больных раком. 8 декабря 1968-го (повесть уже разошлась в самиздате и напечатана «Посевом») Солженицын занес в «Дневник Р-17» упоминавшуюся выше запись — размышление о судьбе «Ракового корпуса». Здесь читаем: «Надо было создаться отчаянной ситуации после отнятия архива, чтобы в 1966 г. я просто вынужден был из тактических соображений, чисто из тактических: сесть за „РК“, сделать открытую вещь, и даже (с поспеху) в два эшелона» (XXVIII, 451)[207].
