– Да только то, что сир Эрван не напрасно говорил, будто ни в каких оборотней не верит. Для чего ему верить, коли он точно знает? – сказал лекарь. – Если ваша милость позволит, я вот что скажу: он сам и есть этот волк, бисклавре, сир Эрван, а его жена и сир Вран каким-то способом заставили его остаться в волчьем обличье. Вот волк и покарал их.
Граф Жан долго размышлял над услышанным. Таков был граф Жан де Монфор, что ни одного решения сразу не принимал и ни одной мысли, хорошенько ее не обдумав, не высказывал. А эта мысль оказалась такой угловатой и странной, что пришлось графу Жану обкатывать ее и так, и эдак, и отесывать, и оглаживать, и полировать в уме, покуда она не стала наконец ровной и гладкой и достойной того, чтобы высказал ее не кто-нибудь, а сам повелитель Бретани.
И граф Жан сказал наконец:
– Стало быть, сир Эрван де Морван – бисклавре, а неверная жена его и ее нынешний муж сир Вран сговорились, чтобы его уничтожить и завладеть всем его имуществом?
– Похоже на то, – кивнул лекарь.
– Так почему он сира Врана загрыз, а даму Азенор лишь изуродовал?
– Полагаю, он покарал каждого из них таким способом, который для них был наиболее болезненным. И если для сира Врана больнее всего было расстаться с жизнью, то для дамы Азенор худшей потерей оказалась ее красота.
– Разумно, – сказал граф Жан, – но, полагаю, это еще не все. Ведь если бы он убил обоих – никогда бы нам не узнать о том, как вернуть сиру Эрвану его прежний человеческий облик.
И граф Жан приказал доставить к нему даму Азенор – как только та очнется и сможет связать два слова.
Дама Азенор в повязках имела плачевный вид: лицо ее распухло, глаза затекли и покраснели, а губы пересохли, и она едва шевелила языком. Но граф Жан видывал и похуже, и разжалобить его было делом не то чтобы нелегким, а прямо невозможным.
– Ваши несчастья, любезная дама, вовсе не трогают моего сердца, – сказал он даме Азенор. – Я и хотел бы сострадать вам, да не могу, и не потому даже, что вы виновны в предательстве своего супруга, моего доброго рыцаря сира Эрвана, – а просто по причине моего прирожденного жестокосердия. Зная за собой этот недостаток, я заменяю милосердие холодным рассуждением. И если я вижу, что человек заслуживает моего сострадания, то всегда проявляю к нему доброту. Если же я этого не вижу, то даю полную волю своему равнодушию. И к вам, дама, ничего, кроме безразличия, я не испытываю. Другое дело – мой друг сир Эрван, достойный рыцарь, которого вы предали.
– Что вы желаете от меня, мой господин? – прошептала дама Азенор, и слезы потекли из ее глаз, изливаясь справа и слева.
– Только одного: как вы заставили его остаться в волчьем обличье?
– Это все, что вы желали бы знать?
– Да, и если вы ответите честно, то я отпущу вас и никак не покараю.
– Я вызнала у мужа, что для обращения в человека ему требуется старая рубашка, выделанная из овечьей кожи. Надев ее, он вновь превращается из волка в человека, а когда настает ему пора сделаться волком, он кладет ее под кустом и там прячет.
– Как же он выдал вам столь великий секрет?
– В моих объятиях он забывал о всякой осторожности.
– Не такая уж ценность ваши объятия, – сказал граф Жан, – по крайней мере, теперь. Но я подыщу вам слепого мужа, можете не волноваться!
И даму Азенор унесли, а граф Жан тотчас отправил людей на поиски рубашки из выделанной овечьей кожи. Что до волка, то граф Жан не сомневался в том, что тот вернется.
Рубашка отыскалась там, где указала Азенор, – в большом разрисованном сундуке, на самом дне, под пышными меховыми плащами. Была она такая невидная и потертая, что лекарь, едва завидев ее, сразу понял: та самая. Лишь волшебная вещь может иметь столь неказистый вид, если, конечно, находится в рыцарском замке, а не в лачуге бедняка.
Турнир закончился, но рыцари еще не разъехались; и это было весьма блестящее общество. Пиршество продолжалось еще два дня, а на третий все выехали на охоту. Граф Жан тайком взял с собой рубашку из выделанной кожи и, улучив момент, расстелил ее под кустом в лесу. Затем он сделал вид, будто увлечен погоней за кабаном, а сам кружил поблизости от этого куста и выжидал.
В первый час ничего особенного не происходило, а затем в кустах вдруг зашумело и затряслось, словно там происходило нечто, чему не должно быть свидетелей, и донесся приглушенный стон. И вот перед графом Жаном явился человек, почти совершенно обнаженный, в одной лишь рубашке, которая не закрывала даже его живота. Волосы же у него, напротив, отросли и висели клочьями, а спутанная борода достигала середины груди. Ноги его тряслись, а руки тянулись к земле, словно он с трудом удерживался от того, чтобы встать на четвереньки.
При виде графа этот человек закричал, закрыл лицо обеими руками и повалился на колени. Граф же спешился и подбежал к нему. Он обнял этого человека и заставил отнять руки от лица. Тот глядел дико и дрожал всем телом, взгляд его блуждал, а язык не хотел ворочаться во рту. Но наконец он выговорил:
– Мессир граф! – и разрыдался.
