Так дама Азенор осталась коротать время в ожидании, пока на свет появится очередная дочь, а Ален из Мезлоана надел коричневый плащ, взял палку и вышел в путь, сопровождаемый одним слугой.
И вот настал срок, прибыла повитуха, изрядно растолстевшая за минувшие годы, и помогла очередной девочке покинуть ее временное обиталище, темное и тесное, и перебраться в другое, где горели лампы, бегали тени по стенам и плескала вода в тазу. Увиденное не слишком понравилось новой девочке, и она разразилась басовитыми воплями.
– Хороша! – отметила повитуха и, ловко обмыв и обернув ребенка в одеяльце, вручила его роженице.
Но с той что-то творилось не то: она лежала бледная, с искусанными губами, и ворочала головой по подушке.
– Что такое? – спросила повитуха. И вдруг догадалась… Наклонившись, она быстро ощупала живот Безносой Азенор: – Да у вас там еще одно дитя на подходе!
Вместо ответа дама Азенор вскрикнула, выпучила глаза – и вывалила между ног второй копошащийся комок. Повитуха скорее выхватила его, потрясла, держа за ножки, пошлепала по спине, сунула в лохань с водой и обтерла. Девочка запищала, а повитуха ахнула:
– Пресвятая Дева! Эта-то у вас родилась с носом!
Правду говорят: «В семье не без урода», а уж как тяжко приходится носатому в семействе безносых – о том и говорить не приходится. С первого же мгновения седьмая дочка дамы Азенор заслужила общую неприязнь. Старшие пришли познакомиться с новенькой сестричкой и, чинно поздравив мать, устремились к красивой колыбели, приготовленной заранее. Колыбель эта поочередно служила всем дочерям дамы Азенор, и это сближало их, делая поистине родными. И сейчас пять безносных девочек окружили колыбель и склонились на нею, а оттуда, закутанная в заранее вытканное одеяльце, глянуло на них крошечное личико с громадными темно-голубыми глазами и дырочками для дыхания.
– Какая прехорошенькая! – сказала старшая сестра, и остальные тотчас подхватили:
– Очарование!
– Чудо!
– Прелесть!
– Лапочка!
– Красотулечка!
– Какие у нее миленькие, трогательные носопырочки, – продолжала старшая, и остальные подхватили:
– Умиление!
– Сюсеньки!
– Пусеньки!
– Слезки наворачиваются!
– Ах, мама! – Старшая сестра повернулась к кровати, на которой возлежала дама Азенор. – Как же вы потрудились, чтобы подарить нам еще одну сестричку!
Но дама Азенор не отвечала и лишь тяжело вздыхала и охала.
– Вы нездоровы, мама? – испугались дочери. Они приблизились к материнской постели и в ужасе замерли.
На полу, возле кровати, так, чтобы не слишком бросалось глаза, стояла грубо сплетенная корзина, в которую наспех постелили старое покрывало. И там лежал еще один ребенок. У него тоже были огромные темно-голубые глаза и крутой сморщенный лобик, но там, где у всех детей дамы Азенор имелись трогательные, умилительные, очаровательные дырочки-носопырочки, у этой торчал огромный, отвратительный нарост!
– Что это, мама? – с ужасом спросила старшая сестра. – Где вы нашли это отвратительное чудовище?
И сестры подхватили:
– Мерзость!
– Ужас!
– Кошмар!
– Жаба!
– Дети, – проговорила дама Азенор, – сама не знаю как, но я произвела на свет лишнюю дочь. Должно быть, Бог карает меня за мои грехи: слишком уж я гордилась вами, мои красавицы, – вот и послал мне уродливое дитя, да еще сверх положенного.
И она расплакалась, а вслед за ней разрыдались и все шесть ее безносых дочерей. Одна только носатая продолжала агукать из своей грубой корзины и даже пыталась улыбаться.
Лишняя дочь дамы Азенор получила имя Фриек, что означает «Носатик». Азенор приложила все усилия к тому, чтобы о Носатике не пошли по округе слухи, и первым делом переговорила о повитухой.
– Я заплачу вам вдвое обычного, – сказала она, – и это будет только справедливо, ведь вы приняли не одного ребенка, а целых двух. Однако будет лучше, если вы ничего не станете рассказывать об этом дополнительном ребенке, потому что, сдается мне, послан он мне в наказание, и люди именно так это и поймут.
– Да о чем вы толкуете, моя роза! – сказала повитуха, забирая второй кошелек с деньгами и укладывая его в своей сундучок вместе с первым. – Разве я не понимаю! Если у дамы рождается не одно дитя, а сразу двое, это означает, что в гостях на ее пекарне побывало более одного мельника. Один мужчина – один ребенок, так я понимаю.
– Но ничего подобного не было! – разрыдалась дама Азенор.
Повитуха развела руками:
– Разве ж я вас осуждаю? Слепой муж – хуже не придумаешь! А с другой стороны, как посмотреть: слепой многого не увидит из того, что зрячему сразу бросится в глаза. Так или иначе, а я вас, мой бутончик, не выдам. Не мое это дело. Мое дело – чтобы детки выскакивали из вас, как горошинки из стручка, кругленькие и здоровенькие, и чтобы вы, моя ягодка, от эдаких забав не хворали. А уж что там творилось в стручке и кто положил туда лишнюю горошину… – И она расхохоталась.
От обиды на такую несправедливость Азенор расплакалась пуще прежнего, и повитуха погладила ее по голове, как маленькую:
