– Стало быть, ты понимаешь, что мой рассказ правдив, – сказала Артуса. – Итак, Годмунд изловил четырех эльф и пригрозил, что предаст их смерти. А это ничего ему не стоило, ведь он обладал огненным мечом, который сотворили для него великаны – народ его супруги, – и этот меч мог перерубить любую плоть любого существа, доброго или злого, обычного или сверхъестественного, очень маленького или очень большого. Поэтому эльфы стали плакать и молить его о пощаде. Годмунд сначала делал вид, что очень рассержен, а затем согласился пощадить сестер с условием, что из украденной шерсти они соткут для него чудесный четырехцветный плащ. И это – то, к чему я веду мой рассказ, Турольд, поэтому отныне слушай меня еще более внимательно! Эльфы засели за работу. Годмунд велел заковать их в цепи, но так, чтобы это не мешало им прясть и ткать. Он запер их в пещере, завалив вход, но оставил отверстие высоко в потолке, чтобы они не испытывали недостатка в освещении, необходимом для их работы. И вот за восемнадцать зим они соткали волшебный плащ.
– И он отпустил их?
– Четыре эльфы к тому времени так состарились, что иссохли и умерли и сами себя воткали в эту ткань, – сказала Артуса. – Их лица, руки, их маленькие скорченные тела можно различить среди четырехцветных узоров.
– В чем же волшебная сила этого плаща? – спросил Турольд. – И почему он хранится у твоего родственника Блеоблериса?
– Ты действительно хотел бы узнать всю историю, от начала и до конца: о том, как Блеоблерис объявил войну Годмунду, потому что четыре эльфы были его подданными и потому, что он сам жаждал завладеть чудесным бараном, и о том, как шли события этой войны, и о том, как во всем этом принимали участие великаны?..
Она помолчала, потому что Турольд в ужасе покачал головой, и после короткой паузы заключила:
– Итак, Блеоблерис завладел пестрым плащом и хранит его среди прочих своих сокровищ, однако во время пиров достает из сундука и заставляет всех дев и женщин примерять его – ради жестокой потехи. Если дева чиста и невинна, а жена добродетельна и во всем верна и послушна мужу, то волшебный плащ остается в неизменности; если же поведение девы было предосудительным, а в поступки жены вкрался грех или хотя бы греховная мысль, – плащ начинает корчить рожи, ползти то вверх, то вниз, извиваться, удлиняться, укорачиваться, – словом, всячески порочить ту, которая его надела. И поскольку невозможно найти жену, в мыслях которой никогда не было бы ничего греховного, то плащ таким образом потешает собравшихся за пиршественным столом мужчин.
– А мужчины? – спросил Турольд. – Разве не было бы весьма забавно и поучительно надеть такой плащ на любого из них?
– В самой природе мужчин заложена греховность, – сказала Артуса. – Хоть и считается, что Ева сбила с пути Адама, но Еву-то еще раньше сбил с пути змей, а змей был мужского пола. Так или иначе, мужчины этот плащ никогда не надевают. Но ты плохо слушал меня, Турольд! Если ты завладеешь четырхцветным плащом, то сможешь никогда не задавать Валентине тот вопрос, о котором так заботится твой отец.
Турольд поклонился Артусе и громко признал ее самой коварной женщиной и самым верным другом на земле.
Квинталин и Грелант сидели в лесной избушке; сын гадьи вяло перебирал струны арфы, которая после неудачи с Валентиной как будто утратила всю свою силу, а карлик потягивал из кувшина пиво и скучал. Когда Турольд открыл дверь и пошел, оба посмотрели на него с ненавистью, но даже не встали с места. Турольд уселся рядом с карликом, взял у него кувшин и выпил одним махом все, что там оставалось, а оставалось немало, поскольку кувшин был бездонным.
– Что тебе нужно? – спросил Квинталин. – Ты отобрал волшебную силу у моей арфы, из-за тебя моего друга вбили в землю – теперь его маленькие косточки ноют в сырую погоду, – ты выпил наше пиво так, словно уже сделался здешним королем или, по меньшей мере, королевским зятем. Зачем же ты явился в нашу убогую избушку? Мало тебе того, что ты убил мою мать и снял с ее мертвой головы диадему?
– А ты снял эту диадему с головы Валентины, – напомнил Турольд.
– Я не убивал Валентину, – сказал Квинталин горько. – Она всего лишь спала.
– Об этом я и пришел поговорить, – сказал Турольд. – Больше месяца Валентина находилась в вашей власти.
– Мы возили ее на телеге, – подал голос Грелант.
– Она не просто так оказалась на этой телеге, – сказал Турольд.
– Я заманил ее музыкой, – напомнил Квинталин.
– Она не просто так поддалась твоей музыке, – сказал Турольд.
– К чему ты клонишь, королевский сын? – нахмурился Квинталин.
– Мне-то все это безразлично, и к тому же я верю вам; но мой отец непременно желает знать… – И тут Турольд покраснел и замолчал.
Вместо ответа Квинталин громко расхохотался и тоже покраснел, сильно, до силез.
А карлик проворчал:
– Какие глупости лезут в голову людям.
– Так или иначе, – Турольд опустил голову, – я в ловушке, откуда нет выхода, и никто, кроме вас, мне не поможет.
– Ты мог бы расспросить обо всем Валентину, если не веришь мне, – сказал Квинталин.
