Стал Турольд совершенно как Храфнборг – с пышным станом и большой грудью, а Квинталин – как нелюбимая сестра Храфнборг, которую плохо кормили, с тощими грудками и костлявыми руками, а Грелант превратился в коротышку-Храфнборг, заплывшую жиром, так что не поймешь, где грудь у нее, а где живот. Что до самой Храфнборг, то у нее отросла борода и обвисли щеки, руки сделались непомерно длинными, за ушами появились жабры и тотчас начали чесаться. Посмотрела она на Турольда влюбленными тоскующими глазами и произнесла:
– Ах, до чего же я, оказывается, хороша!
Сказала – и сама испугалась своего голоса: он стал хриплым и ломким, как сухая ветка.
Тут ей подумалось, что трое незнакомцев ее обманули: кто же добровольно вернет ей столь привлекательную внешность? Придется ей вековать свой век мужчиной, с неудобством между ногами, с безобразным лицом и бородой, в которой застревает всякий мусор.
Хотела она заплакать, но и этого утешения была она лишена, потому что настоящие мужчины обычно не плачут, по крайней мере, ни один из них не стал бы проливать слезы из-за таких пустяков, как внешность.
А Турольд, Квинталин и Грелант отправились к замку, и их охотно пустили в пиршественный зал, где собралось уже очень много нарядно одетых мужчин и женщин.
Сначала отдали дань еде и питью, и оголодавший Квинталин ловко орудовал ножом, и Грелант не отставал от него; Турольд же вел себя сдержанно, несмотря на голод, поскольку обещал блюсти честь прекрасной Храфнборг и собирался сдержать слово.
Он отрезал ножом крошечные кусочки и жеманно отправлял их в рот, а потом долго пережевывал, и пил весьма умеренно, хотя вино за столом у Блеоблериса подавали отменное.
А Храфнборг тем временем расхаживала по роще, непрерывно ощупывая свое новое тело, и то и дело чесала за ухом. И ее неустанно терзала мысль о том, что жабры, быть может, есть у всех мужчин, ведь она до сих пор не исследовала тело Сигурда и не знает многих тайн его устройства. Но кое-что она уже начала о нем понимать, и это вызывало у нее сострадание.
Сигурд же сидел рядом с Храфнборг и не отводил от нее глаз. Она казалась ему и знакомой, и незнакомой, и он думал о том, что никогда ему не постичь сердце женщины. От этого она представлялась еще более желанной добычей, поэтому он протянул руку и пощупал ее грудь. Турольд сперва хотел отрубить Сигурду руку обеденным ножом, но потом вспомнил о слове, которое дал Храфнборг, и сдержался.
Вскоре затрубили трубы, выбежали акробаты и принялись выделывать всякие трюки: ходить на руках, кувыркаться, стоять на голове, вертеться колесом. Среди них бегали собаки и по мере возможностей принимали участие в веселье. В довершение неразберихи в зал залетело несколько грифонов, и пирующие бросали в разинутые клювы куски мяса. Грифоны поднимали ветер крыльями, орали и хватали когтями со стола разную еду. В конце концов их выгнали, а акробаты, утомившись, забрались под стол и стали подъедать то, что выронили грифоны.
Квинталин как раз вытирал руки об волосы Греланта и шумно рыгал, когда в зал вошли четверо юношей, строгих и сумрачных, с красивыми и как бы лишенными признаков пола лицами: они не были суровы – скорее, печальны; они не были красивы – скорее, их черты были правильными, как у изваяний.
На каждом была одежда своего цвета: желтая, красная, черная и белая.
Над головой они держали большой старый щит, деревянный, обтянутый кожей, а на щите был сложен тот самый четырехцветный плащ.
Блеоблерис поднялся – огромный, с пышной седой бородищей, – хлопнул в гигантские свои загорелые, мозолистые ладони, и зычно возгласил:
– Да явит каждая женщина всю мощь добродетели своей! Подать плащ!
Возгласили трубы, и вперед вышла старая королева – жена Блеоблериса. Была она высокой и толстой, с круглым мясистым носом. Волосы ее были убраны под покрывало из плотной ткани, шея закрыта, руки в двойных рукавах закованы в тяжелые золотые браслеты. Встала она перед всеми, а четверо юношей хмуро возложили плащ ей на плечи. И начал плащ извиваться и мести подолом по каменному полу, грохоча обглоданными костями, которые во множестве разбросали гости, собаки и грифоны.
Блеоблерис громко расхохотался, а королева скинула плащ и прошествовала к своему прежнему месту.
И закричал Блеоблерис:
– Хоть и стара моя королева, а все еще женщина хоть куда! Не знаю уж, во плоти она мне изменяет или только в мыслях, да только вижу, что мысли у нее жестокие и сладострастные и таковы, что не всякой молодой в голову придут!
И он поднес ей кубок с вином.
По очереди вставали и надевали плащ женщины, и каждый раз гремели трубы и кривлялись музыканты; на ком-то плащ висел тихо и скучно, только едва шевелился и как будто слегка удлинялся или укорачивался. Тогда Блеоблерис говорил: «Ффу!..» – словно дул на свечу.
Он оживился лишь когда одна знатная женщина, разоблаченная страшной гримасой вотканной в плащ эльфы, разрыдалась и убежала вон из пиршественного зала.
– Остановитесь! – кричал ей в спину король и топал ногами. – Остановитесь, расскажите нам, какие ваши деяния так прогневали добродетельную эльфу!
