Майя легко повернулась на одном каблуке, искоса глянула на заместителя:
– Игорь, я не поняла, чего стоим, кого ждём? Иди работай, если ты ещё в команде.
Игорь улыбнулся облегчённо:
– Есть, товарищ генерал!
Верлен пошла к столу, бросив через плечо:
– Иди уже, хохмач-зубоскал. А то точно в армию отправлю.
На улице из облаков – грубого, небелёного, взлохмаченного льна – с глухим стуком сыпались крупные капли, пузырились лужи, вздрагивала от размашистых ударов ветра листва, застыли в многолетнем спокойствии сгорбленные парковые скамьи. Дождь слизывал с окон вечерний свет, мельтешил перед ветровым стеклом, протягивая ознобные прозрачные пальцы за шиворот.
Майя подъехала к особняку Труворова, где с некоторых пор обосновалась её семья, взлетела по ступеням и нырнула под козырёк. Запустила в кудри обе руки, взъерошила волосы, стряхивая брызги, потянула на себя высокую дверь и проскользнула в просторный холл, залитый кофейно-золотистыми огнями, отражающимися в старинных дубовых панелях.
Девушка любила этот вековой дом, получивший новую жизнь после тщательной реставрации. Его построили в 1893 году для талантливейшего учёного-археографа Аскалона Труворова. Потом разбили, разграбили, почти уничтожили. Теперь же особняк вновь щеголял лепниной, полуколоннами, львиными масками, путиловским камнем, арочными окнами, тоже отделанными дубом. Из парадных комнат открывается великолепный вид на парк Елагина острова, один из лучших парков Петербурга.
Но сегодня Майе было некогда любоваться парком. Чтобы в поисках Августа не рыскать по дому, в котором больше тысячи квадратных метров, подошла на пост охраны:
– Привет, Мишель. Август дома?
Михаил, двадцатипятилетний высокий парень спортивного вида с румянцем во всю щёку, вытянулся в струнку и смущённо отрапортовал:
– Господин Верлен находится внизу. Он в бассейне.
Майя кивнула, повернулась было, но остановилась:
– А Юлий вернулся?
Охранник отрицательно качнул головой:
– Господин Верлен ещё находится в Париже. По крайней мере, сюда он не приезжал.
Майя снова кивнула и направилась к лестнице в цоколь, мысленно забавляясь над незадачливым юношей: «И этот – господин Верлен, и тот, и я ещё – тоже Верлен, хорошо хоть, не господин».
Сам бассейн был большой – шестьдесят квадратов, и вода в него подавалась очень красиво: струи падали дугой с небольшой высоты. Вокруг подсвеченной воды было сумрачно: лишний свет братец отключил. Только бы он не был в доску пьяный. Майя больше не хотела откладывать разговор с ним ни на день.
Август посапывал у входа в сауну на уютном плетёном лежаке. Верлен присела и тряхнула брата за плечо. Он вздрогнул, бессмысленно вытаращил глаза, икнул: Майю обдало многодневным перегаром. Девушка поморщилась и отступила на шаг:
– Привет, братец. Всё-таки опять набрался.
Август сел, большими неухоженными руками потёр лицо, запахнул толстый халат, расползшийся по сторонам:
– Как же ты меня достала, а! Ну что ты за мной ходишь?
– Мне нужно с тобой поговорить. Давай, поднимайся, посмотришь кое-что.
Брат откинулся обратно на лежак:
– Слушай, отстань. Не хочу я ничего смотреть. Уйди ты от меня.
Майя с трудом подавила вспышку бешенства, острую, как ледяной клин:
– Поднимайся. Три проекта, подписанные тобой, – отличный способ разорить банк в течение полугода. Пойдём, расскажешь мне, как эти идеи пришли в твою больную голову.
Август снова сел. Его взгляд становился более осмысленным, в глазах заплескалось беспокойство:
– Что ты сказала? Какие проекты?
– Давай, давай, поднимайся. Умойся, почисти, наконец, зубы – от тебя вонища как из выгреба.
К её удивлению, брат даже не огрызнулся, тяжело поднялся и, пошатываясь, побрёл наверх. Она смотрела ему в спину: бурые пятна на халате, всклокоченные, нечёсаные волосы, какие-то длинные царапины на всё ещё спортивных, подтянутых икрах – и невольно испытывала жалость, но ещё больше – брезгливость.
Верлен никогда не понимала тех, кто уходит в запой. Кто бы что ни рассказывал, какие бы доводы или оправдания ни приводил – не понимала. Не принимала. Для неё не было ни одной причины, которая бы оправдала потерю человеческого облика. Запойно пьющие люди вызывали только ощущение гадливости: человек превращается в студенистую, зловонную массу, на него нельзя положиться, ему нельзя доверять.
От младшего брата, который неожиданно сломался в неполные двадцать семь, её тошнило, она бесилась, ей хотелось его и ударить, и найти докторов, кто мог бы его вылечить… Всё было бессмысленно. Пока сам не захочет остановиться, хоть тресни, не сделаешь ничего, только и остаётся – отдаляться и стараться не думать, что так пить – это просто медленно себя убивать.
Взмахнув головой, будто это могло помочь вытряхнуть зацепившиеся ржавыми крючками мысли, пошла следом. Дойдя до библиотеки, разложила документы так, чтобы Август сразу увидел опасные цифры.
