Возвратились часа через полтора. Я снова надела свои новые лакированные туфли, но больше танцевать не могла: натерла ими мозоли, каждое движение причиняло боль. Мы сели в дальний угол, и Румен начал рассказывать о том, о чем женщины говорили с большим увлечением, но с довольно неточными комментариями. К рассвету я уже знала, что, будучи студентом, он женился на софиянке, которая вскоре родила ему двух дочерей, но затем отказалась ехать с ним в Длинный Дол, куда он отправлялся по распределению. Их брак был расторгнут на третьем году совместной жизни по его заявлению.
Некоторое время спустя в Бараки приехала, также по распределению, молоденькая маркировщица из Русе, которая все и всех презирала в этом богом забытом краю и каждый вечер ездила в центральный окружной городок, чтобы провести ночь в гостинице.
Она внушила себе, что в молодежном общежитии, в котором ей предложили комнату, масса клопов и еще больше хулиганов. Знакомство с ней началось с шуток. Он рассказал, что в его комнате клопы живут коммунами и что он ночь напролет наблюдает за их действиями, очень интересно.
Такую беседу они вели под дождем, она слушала и даже не улыбалась от его фантастических измышлений. А в конце сказала: «Ну и хвастун же вы», — открыла дверцу машины, выскочила и убежала.
Дальнейшие их разговоры всегда начинались и заканчивались историями о клопах. Как все влюбленные, они создали свой язык — странный, нелогичный для непосвященных, но сладкий и таинственный. Между ними произошел единственный в своем роде краткий и деловой диалог, который оба перенесли стойко. «Верно ли говорят о том…» — спросил Румен. «Было верно, но теперь нет», — ответила маркировщица. Помолчали. «А о той правду говорят?» — спросила она наобум, потому что думала, что такой молодой и немного надменный парень не может быть один. «О ней, может быть, и верно, — сказал он, — а обо мне давно нет».
Говорили так, не вдаваясь в подробности из деликатности, стыда и, естественно, любви. И когда ребенок зажил в ее утробе, только тогда он признался во всем, потому что был уверен, что беременные женщины неторопливы и более сговорчивы. Она закричала, что ненавидит его и больше не хочет видеть. «Завтра, — продолжала она, — ты меня бросишь так же, как бросил свою первую жену, оставишь меня с нашим ребенком, как оставил тех…»
Никакие увещевания не помогли. Она сразу переехала в городскую гостиницу, а через месяц приехал ее отец с документом о переводе маркировщицы из Бараков в ее родной город Русе на ту же должность. К Новому году у нее должен был родиться ребенок. Поэтому Румен попросил пойти на почту в новогоднюю ночь. Ему очень хотелось знать, кто у него родился — сын или дочь.
Торжество давно закончилось, а утро не наступало. Создалась неловкая, натянутая обстановка. Мне хотелось уйти. Но кругом был снег, холод и горы. Румен сидел рядом со мной, а я знала, что он не здесь. Или в Русе, или где-то в другом месте, в детстве, например, там, где человек ищет спасение, когда ему плохо или он попал в безвыходное положение.
— Я пройдусь немножко один, — заявил категорично Румен, и мне показалось, что он долго думал об этом, а это означало, что ему давно хотелось остаться одному, а я ему мешала. Значит, он уже ненавидел меня, как любой человек ненавидит всякое препятствие.
— Понятно, — сказала я уже с испорченным настроением, словно всю ночь ждала только этого.
Я притворялась, привыкла играть любую роль в этом мире.
Одиночество всему научит. «Понятно» — на самом деле означает: «Делай что хочешь, и я тоже буду поступать как мне заблагорассудится. Наше служебное знакомство ни в коем случае не должно нас ни в чем ограничивать. Я лично не позволила бы этого. Иди куда хочешь. Мне и одной хорошо. Одна — это еще не одиночество. Это — самоуважение, возможность распоряжаться, любоваться собой, поступать по своему усмотрению. Оставь меня в покое. Я лучше, совершеннее тебя, и, значит, одной мне лучше, чем с тобой…»
Так, нанизывая фразу за фразой, я уходила от действительности, а их витиеватость пьянила и успокаивала меня. Словами можно заполнить любую пустоту. По крайней мере, создать видимость. А моя жизнь в последнее время держалась только на видимости.
Через некоторое время я вышла во двор. Румен сидел в беседке, и мое появление оказалось для него неожиданным. Направляясь к нему, я поскользнулась и невольно оперлась о стоявшую здесь машину. Машина была его. Капот был еще теплый, ключи торчали в замочной скважине.
Молчали, потому что думали об одном и том же.
К семи часам из поселка прибыла утренняя смена медицинского персонала и сообщила, что универсальный магазин в Бараках взломан и ограблен.
Я не переодеваясь вскочила в газик хозяйственника, и мы отправились в поселок. Чутье журналиста подсказывало мне, что здесь пахло чем-то очень интересным. «Преступление в новогоднюю ночь», «Когда пили шампанское», «В двенадцать часов семь минут», — мелькали в голове заголовки будущего репортажа. Пытаюсь представить себе преступника, следователей, причины преступления…
