Перед магазином собралась разношерстная, еще не протрезвевшая после праздника толпа. Все молчали. Внутри оперативная группа осматривала место преступления. Собака нюхала снег. Вытащив записную книжку, я попыталась протолкаться ближе к оперативникам. Услышала их голоса. Один показался мне знакомым. Узнала соседа по купе. И он увидел меня, Потом, когда осмотр был закончен, офицер (капитан), подошел ко мне и подал руку:
— С Новым годом!
Я в ответ улыбнулась, но продолжала держаться по-деловому.
— Для наших читателей будет представлять интерес репортаж с места совершения преступления. Кто, по вашему мнению, совершил преступление и с какой целью?
Капитан, настроенный тоже очень серьезно, ответил:
— Не имею привычки строить скоропалительные гипотезы.
— Я не настаиваю, чтобы вы ответили немедленно. В Бараках пробуду еще несколько дней. Может быть, за это время вам удастся что-то раскрыть. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности и поделитесь своими мыслями с читателями на страницах нашего журнала?
— Вы очень длинно говорите.
— А не могла бы я попросить вас разрешить мне непосредственно наблюдать за вашей работой по раскрытию преступления? Хотя заранее могу предугадать, что это, скорее всего, противоречит вашим правилам.
— Не думаю, что это будет интересно для вас. А кроме того, потребуется разрешение высшей инстанции. Ларгов, машину.
Капитан осмотрел меня со всей служебной строгостью, и его взгляд задержался на моих лакированных туфлях, а может быть, на моих посиневших от холода, дрожащих коленях.
— Садитесь. Еще простудитесь, — подавая руку, заключил он.
В течение дня я связалась с редакцией, попросила шефа продлить командировку. Наш журнал имел давние связи с соответствующим отделом Министерства внутренних дел, и необходимое разрешение на мое участие в расследовании было дано уже на следующий день. Втайне радуюсь предположениям, что там знают обо мне, одобряют мои стремления, в результате которых на страницах журнала появятся судебные очерки, что доверяют моим политическим оценкам. Ведь я как-никак бывший сотрудник одного из столичных управлений МВД; хотя круг моих обязанностей замыкался на несовершеннолетних правонарушителях, это не делало их несерьезными и безответственными.
Я была счастлива, как новобрачная. Кто-то сказал, что настоящая жизнь состоит из работы, смеха и любви. В этом случае мой брат — офицер пограничной заставы — выразился бы так: это три кита, на которых держится Земля. Что касается смеха — не совсем уверена, любовь тоже не считаю своей опорой в жизни. Остается работа. Работа, работа и работа — вот три опоры в моей жизни. За то время, пока ждала разрешения от МВД, с Руменом виделась только один раз. Ужинали в лучшем ресторане Пампорово. Молчали. Он думал о своем сыне. Я — о нашем журнале. Мы были далеки друг от друга, и никакая искра не проскочила между нами, когда наши взгляды встретились. Он был подобен мне. Вспомнила слова Милчовицы и действительно поверила, что мы похожи. Это меня несколько успокоило и лишило всяких иллюзий. Вечер был приятным, но ничем не запомнился.
Сообщила ему, что остаюсь здесь несколько дольше, чем предполагала. Он кивнул, стараясь выжать из себя улыбку, и заказал еще вина. Выпил много, но алкоголь на него не действовал. Однако мне он уже не нравился. Слишком хорошо его узнала, и это убивало чувство, что я сделана из его ребра, — чувство, которое возникает при настоящей любви. Казалось, наоборот, что я родила его. Испытывала к нему какое-то нежное покровительство и никакого страха. Если не считать поцелуя в новогоднюю ночь, когда были наполнены бокалы, Румен не прикасался ко мне. В своем воображении я пережила все, что могло бы у нас с ним произойти, и теперь была спокойна и довольна. Ничто другое меня не связывало с этим мужчиной. Тогда я не знала, что все это от женской интуиции или, скорее, от моего непроявившегося инстинкта материнства…
«Ты слушай Старика и не ошибешься», — любил говорить своим коллегам полковник Дамян Генов, будучи еще капитаном. Его слушали, иногда ошибались, исправляли ошибки, если это было возможно, а если нет — мучились их последствиями, и неизвестно, стараясь отомстить ему или в знак благодарности, окрестили его Стариком. А ему тогда было только тридцать. Он был таким же маленьким и костлявым, как орех. Со временем менялся только цвет его волос, пока они не стали совершенно белыми.
О Старике было известно, что он любит чай, свою жену и море. Все знали, что девять месяцев в году он живет у себя на даче за городом и добирается туда и обратно на велосипеде. Не было тайной, конечно, и многое другое.
