— Все, даже работать носильщиком на пристани. Самопожертвование, может быть, не совсем обычно для мужчин, но я хочу быть вместе с ней. Именно сейчас, когда ей необходима помощь… Она вспыльчивая, своенравная и гордая. Но все это от неведения и невинности. Росла в тепличных условиях, всю жизнь ее оберегали от всего плохого. Совершенно не знает жизни, не подозревает, какая она может быть жестокая… А сплетни — они беспощадны. Она абсолютно беспомощна, потому что не видела трудностей, не страдала. Ана, хорошо, что ты здесь и я могу высказать тебе, о чем мужчина, вероятно, не имеет права говорить.
Мне понравился такой поворот: он впервые назвал меня по имени. Мама и брат звали меня Настей, Николай — Сия… в баскетбольной команде я числилась под именем Ана Ман… И это имя нравилось мне больше всего. Мне было приятно и сейчас.
— У нее был тут один парень… точнее, мальчик, цеплялся к ней… носил ей подарки, считал, что любит, но она ходила с ним только для того, чтобы причинить мне боль.
— Только не уверенные в своих чарах женщины могут прибегать к таким примитивным средствам.
— Она была самоуверенна до умопомрачения…
— Это результат того же комплекса.
— Никогда не был специалистом по женской психологии.
— Настоящему мужчине это не нужно.
Он вдруг встал, подошел к кровати, схватил меня за плечи и начал трясти:
— Ана, мне кажется, что я говорю о себе только плохое! Почему?
— Бывает, — успокаивающе ответила я, натянув до подбородка одеяло.
Румен вышел. Он собирался со второй сменой в дальнюю шахту.
Я осталась во всем общежитии одна. Ребята ушли на ночную смену, радиотрансляция не работала, полное безмолвие. Лежала и слушала пульсацию крови в собственном теле. Я уже привыкла к самовосприятию, потому что за многие годы одинокой жизни научилась заботиться о себе как о каком-то другом, но очень близком человеке. Сердце работало ритмично, кровь плавно растекалась по телу. Все нормально. Давление нормальное, пульс ровный, хорошего наполнения, и мне кажется, я стою на берегу моря… Не люблю море. Оно похоже на обезглавленное и слепое чудовище. Кажется, движется, а на самом деле стоит на месте, кажется бескрайним, а в действительности — ограничено. У него единственная возможность — испариться, да и то — теоретически. Однако оно существует и не делает этот тупик совершенно безысходным. Море, в моем представлении, похоже на Сизифа. Достигнет берега, лизнет его, и только, кажется, должно лечь и успокоиться, тут же откатывается назад, и так без конца. Обреченное и мучительное существование. Берег — это потолок моря. Оно ненавидит его и разрушает беспощадно, но не может понять, что, если есть море, должен быть и берег. Иначе будет сплошная, разлившаяся по всей вселенной, безликая, не имеющая имени и местонахождения, свободная, бескрайняя вода.
Ох, эти мои вечные рассуждения, непременное приведение всей природы к единому знаменателю моего восприятия! Когда не о ком думать, человек думает о себе. О себе он думает и тогда, когда ему не хочется думать ни о ком и ни о чем, когда стремится избавиться от роя мыслей, рождающихся в его сознании… Ну вот, опять хлопнула дверь. Отсутствие вешалки в коридоре, терраса под тентом и фикус в холле для полноты обстановки. Чтобы понять и усвоить что-то новое и тревожное, надо сравнить, приспособить его к чему-то знакомому, известному, свести к упрощенному восприятию. Или это закономерность процесса познания? Что означает в познании мое сомнение в отношении Румена? Не является ли это результатом беспомощного отмщения моего женского самолюбия? Румен — преступник? Не является ли это плодом моей фантазии к созданию заурядного сюжета уголовного романа, в котором грабителем оказывается человек, не вызывающий ни у кого подозрений?
А его отсутствие в течение трех часов в новогоднюю ночь? А его неожиданная перемена, в которой просматривались страх и смущение? А еще совсем теплый капот его машины с болтающимися в замке зажигания ключами? Разве не было того разговора о деньгах? Умышленная демонстрация, предназначенная для того, чтобы снять с себя подозрения? А теперь безвылазное пребывание в шахте в течение двух суток?
