— Тридцатого декабря утром Свилен Маринкин уехал на экскурсию в Бухарест — его наградили путевкой окружного комитета комсомола как лучшего молодого работника торговли. Новый год он встречал там. Возвратился второго января. У него надежное алиби.
— «Самое подозрительное, когда имеется неопровержимое алиби», — пишет Старик в четвертой главе, — неплохо запомнить это.
— Слушаюсь. Разрешите выполнять?
— Выполняй, хотя для тебя сейчас важно и другое — умение рассуждать, смотреть на вещи с их теневой стороны, допускать на первый взгляд недопустимое, даже нелогичное…
— Но в данном случае все яснее ясного.
— Особенно если иметь в виду, что твой лучший продавец по пути в Бухарест вдруг почувствовал себя плохо и был оставлен в Русе. На следующий день был выписан из больницы с диагнозом, не исключающим симуляцию. Однако это только мое предположение.
Капитан становился мне симпатичным все больше и больше. Решила поздравить его:
— Вы, кажется, не имели привычки строить предварительные гипотезы?
— Это разговор длинный, а рабочий день заканчивается.
Капитан извинился: ему нужно уйти. Жена на репетиции хора учителей, и ему необходимо взять из детского сада их близнецов. Я наблюдала, как он надевает фуражку, смотрясь в зеркало, и почему-то подумала, что он занимается резьбой по дереву; из кармана его шинели торчала карточка с английскими выражениями, которые он, видимо, шепотом повторял в городском автобусе по дороге домой.
— Довольны ли вы сегодняшним днем? — спросила я его при прощании.
— Да… так себе.
— Представьте, сколько человек производит материальных ценностей за восьмичасовой рабочий день…
— Всякое явление можно оценивать в зависимости от того, с какой стороны на него посмотреть.
— Вы цитируете Канта?
— Это вас удивляет?
— Не удивляет, а восхищает. Вероятно, читаете его перед сном?
— Перед сном я чаще читаю «Пеппи Длинныйчулок». Вслух.
Районное управление находилось в городе М., из которого через каждые пятнадцать минут ходил автобус до Бараков. Темнеть начинало рано. Продолжал валить снег, и ничто в природе не напоминало о том, что старый год закончился и наступил новый. Отправляться в общежитие было рано, да ничто не влекло меня туда. Соседство Румена начинало меня раздражать и пугать тем, как он, возвратясь с работы, постучит в дверь, войдет, как потом будем сидеть вдвоем и, вместо того чтобы любезно разговаривать, будем упорно молчать. В Пампорово я рассказала о себе все и теперь знала, что между нами ничего не может быть, а молчание тяготило меня. Сейчас я была занята и несколько озадачена, невольно думая о преступлении и причинах, побудивших к нему. Встречи с Руменом пугали и по другой причине: после первой встречи я определенно знала, что он мне нравится, на следующей — почувствовала, что влюбилась, даже ревновала, а это лишний раз подтверждало мои чувства. Хотя я была твердо убеждена, что все это от одиночества, однако до конца мое отношение к этому мужчине все еще оставалось неопределенным, а это делало меня неуверенной и толкало к позе.
Отправилась в городской книжный магазин, затем заглянула в другие магазины и купила немножко пряжи и вязальные спицы. Давно слышала, что вязание успокаивает нервы и способствует спокойному ходу мыслей. Когда-то мама учила меня этому искусству, я даже начала вязать свитер брату, но так и не смогла закончить работу. Потом свое творение тайком распустила, а пряжу смотала в клубок. Запомнила только, что начинала вязать свитер на семьдесят петель. Павел был высокий, как… Румен Станков чем-то напоминал моего погибшего брата. Помнится, что почувствовала это, впервые услышав его голос в приемной, когда он разговаривал с секретаршей. Мне показалось тогда, что ждала этого голоса всю жизнь, но что-то невидимое и непреодолимое постоянно мешало. Это открытие взволновало меня и должно было отвлечь от работы, однако, несмотря на это, я в тот же вечер начала вязать пуловер.
Румен зашел в мою комнату, когда я уже была в постели. У меня было такое чувство, что он мой племянник. Хотя он был немного моложе меня, но выглядел гораздо старше. Не стесняясь, я села в постели, как это делают студентки с книгой на коленях. Преодолевая сон, спросила его откровенно:
— Для чего тебе нужно так много денег?
Он ответил сразу, словно давно ждал этого вопроса:
— Чтобы пойти к тем, кто подписывает перераспределения, швырнуть эти деньги в их грязную морду и потребовать направления меня на работу в Русе. Один мой приятель попытался, но его выгнали. Однако вряд ли сделали это принципиально. Были возмущены… Я спросил приятеля, сколько он им предложил. Сказал — две тысячи. Естественно, они возмутились. Хотел купить их так дешево! Кто согласится продать совесть за две тысячи? Если хотя бы пять… шесть… семь… Сколько стоит их подпись?..
— Что ты будешь делать в Русе?
