— Я же тебя выписала! До сих пор лежишь?! — спросит недовольно. — Вернешься через два месяца, снимем гипс.
Вот тогда… Она вспомнит последний визит доктора Фазиля:
— Ну как, солнце моё, не скучаешь? Ножки не болят? — тщательно осмотрев её, внимательно прочитал историю болезни-Учитывая, что ты у нас издалека, я не посчитал тебя нужным выписывать.
Тогда Нигора погрустнела.
— В таком состоянии очень тяжело будет твоим родным забрать тебя, солнце моё. До моего возвращения из отпуска не скучай, договорились? Ну-ка улыбнись, а ну-ка покажи ямочки на щечках, похвастай!
Теперь каждое утро вместо него приходит доктор Роза. После посещения родственников с внутренней дрожью ждет её обхода. Дядя перед всеми, даже перед доктором Розой, пообещал:
— Завтра, нет, послезавтра заберем. Жаль, раньше не знал, три дня назад вернулся от них. Вот это всё, — он оставил мешочек с гостинцами на тумбочку, — бабушка тебе передала.
Нигора знает, что этот мешочек из белого платка, окаймленного мелкими голубенькими цветочками, бабушка сама сшила. В этом мешочке яблоки и гранаты. Нигора протягивает ручку что-то взять, но не может, ибо сразу плакать хочется. Не плачет… Только перед визитом доктора Розы больно трепещет сердце в груди. С того дня, как побывал дядя, она проходит мимо кровати Нигоры:
— До сих пор занимаешь место? Видеть не хочу!
Нигора, соглашалась с некоторыми мамами, которые восхищались красотой доктора Розы, сравнивая её с благоухающей розой. Теперь, упорно глядя на нее, Нигора не находила ту красоту. Доктор Роза казалась ей злой тётей из сказок.
Два раза в неделю сюда приходит учительница Луиза. Нигора во втором классе проучилась всего два месяца и попала в больницу. Читать по-русски ей очень трудно. Луиза с нетерпением вырывает книгу из её рук и начинает отмечать домашнее задание. Демонстрируя длинные ногти, покрытые алым лаком, она показывает пять пальцев:
— Ты на пять и только на пять должна учиться. И передай своим родителям, чтобы тебя только в русскоязычной школе обучали.
Учительница Луиза приходила и на прошлой неделе. Тогда-то и услышала Нигора эти страшные слова:
— Не забирают её… Бросили.
— Где работает папа? — спросила Луиза.
— Учитель.
— Ему на работу отправьте письмо, ппишите как следует. — обратилась она к той маме, что информировала ее. — Покажут ему, где раки зимуют. Прилетит, как миленький.
С того самого дня словно приобретя крылья, переходя из уст в уста, слово "брошенная" прилипло к Нигоре.
А женщины…обсудив между собой, хотя и не на работу, отправили полное упрёков обидное письмо домой. Когда они прочитали вслух, у Нигоры застрял ком в горле и защипало в глазах. "Бросили…"
Теперь… мама будет сильно плакать. Нигора это знает. Сестренки и братишки, сначала окружив её в утешение что-то будут лепетать, а потом тоже заплачут, а папа… В таких случаях у него мигом краснеют глаза, начинает беспричинно покашливать. И беспомощно озирается, как будто ищет что-то, будто что-то потерял. В конце концов встанет и уходит из дома прочь.
Иногда он домой приходит "навеселе». Мама, проходя мимо него, скажет так:
— Ох! навеселе, так?
Папа, нарочито пошатнувшись, смеется. Но взгляд падает на Нигору и он сразу становится серьёзным. Прислонившись к стене, разуется, достанет из книжного шкафа, битком набитого книгами, най и садится рядом с Нигорой.
— Давай, доченька, я тебе что-нибудь сыграю, — скажет он ласково.
Он закрывает глаза, прильнув губами к инструменту. Удивительная…грустная…нежная мелодия заполнит мир… Никогда она теперь не увидит своих родных!
Однажды приболела сестренка Умида. Дождь льёт как из ведра. Небо и земля будто завязли в грязной трясине.
У Умиды от больного горла вся шея опухла. Плачет ночи напролёт. Не ест ничего. Бабушка, не зная, как сообщить родителям, вся извелась, и в надежде, что "бедное дитя может быть это сможет проглотить" начала варить аталу-мучной суп. Еле волоча ноги, засуетилась у казана, иногда произнося только "О Боже!"
Умида дремлет. Когда застилают дастархан-скатерть, потихоньку открывает глаза. Бабушка подносит ложку ко рту, и Умида то ли от боли, то ли от обиды начинает громко плакать и маленькими ручонками отталкивает бабушкину руку. Бабушка молча обнимает её, прижимает её головку к груди и гладит её волосы, покачивая, и обращается к Нигоре:
— Погубить себя хочешь? Заболеть хочешь? Сестричка поправится, кушать начнёт, вот увидишь. Ты тоже поешь, хотя бы немножко поешь!
Умида продолжает плакать. Тогда… Что-то непонятное подкатывает к горлу Нигоры, горчит и душит. Она осторожно опускает на краешек дастархана ложку и еле слышно шепчет:
— Не хочется…Не проголодалась еще…
Ночью, прислушиваясь к дождю, боясь разбудить Умиду, лежит затаив дыхание. Уставшая за день бабушка тоже уснула наконец. Керосиновая лампа в углу комнаты еле освещает комнату. На стене висит откушенный патыр-большая лепешка, которую пекут по особому случаю. Его откусил дедушка, такая примета, чтоб непременно вернуться домой. Про это бабушка сколько раз рассказывала! Дедушку обвинили в том, что он мулла, увезли и расстреляли.
