– Расскажите, – попросил Федор, чувствуя, что Бронштейну известно гораздо больше.
– Ты, конечно, слышал, что британский премьер бывал в России.
– Во время войны. Кажется, приезжал договариваться о втором фронте.
– Ну да. Ни о чем они со Сталиным тогда не договорились, но сейчас это неважно. Черчилль прилетел в Москву в августе сорок второго года. Двенадцатого, кажется. Его поселили на госдаче номер два в Москве. Там было все шикарно. Настолько, что потомок герцогов Мальборо был неприятно поражен этой роскошью. Все-таки война, а тут пир горой. Ему отвели большую комнату. Рядом – такую же огромную ванную. И тут случился конфуз. Оказывается, премьер-министр не умел сам наполнять ванну. И раздеваться сам тоже не привык. А прислуги-то в советском государстве нет!
– Как это нет? Да Сталин и все руководство всю жизнь имели многочисленный штат прислуги, – поразился Федор.
– Но Черчиллю этого знать было необязательно. Он же в Страну Советов приехал. Советские люди не должны снимать панталоны с империалиста. Буржую тапки подавать!
– Так он сам управился?
– Немного помогли, однако. Объяснили, например, как пользоваться краном со смесителем.
– Да, знаю. У них в Англии странно все устроено. Особенно краны. Наливаешь воду в раковину и умываешься грязной водой.
– Точно. Кстати, Уинстону наша система понравилась. Он об этом в воспоминаниях написал.
– Не думал, что Черчилль такой… неженка. Он же воевал еще в Первую мировую, кажется. Или немного раньше. На фронте его тоже одевали-раздевали?
– Не забудь, что в сорок втором ему было уже шестьдесят восемь лет.
– Старый, больной, толстый, – кивнул Федор и покосился на Бронштейна. Не задел его?
Бронштейн улыбнулся и потрепал его по колену.
– Ну не без этого.
– Человек, который пришел, чтобы, скажем так, проконсультировать Черчилля, говорил с ним на превосходном английском языке, что немало удивило гостя. Его звали Андрей Карташов. Это был отец Анны Андреевны Виельгорской.
Федор посмотрел с удивлением:
– Почему же у нее другая фамилия?
– Они с матерью Анны не были расписаны. Он служил в компетентных органах, а она была из бывших.
– Боялся?
– Оба боялись. Она недолгое время служила в особняке на Пречистенке машинисткой. Там они и познакомились. Когда Ольга забеременела, они решили, что ей лучше вернуться в Ленинград. Считали, там безопаснее. В Москве уже начиналась новая волна чисток. Впрочем, все это случится позже, в самом конце сороковых. А в сорок втором у Андрея была другая семья. Он служил в Москве, а жену и малютку в начале войны отправил в Ленинград к родным.
Бронштейн закашлялся. Федор автоматически оглянулся в поисках воды, но Борис Яковлевич снова, как тогда, в кабинете, замахал рукой, достал таблетку и сунул под язык.
– Не суетись, Федя. Тут уже никакая вода не поможет, даже святая.
Он наконец откашлялся:
– Вернемся к Черчиллю и их встрече с Карташовым.
– Они что, успели пообщаться?
– Видимо, как-то успели, и это само по себе удивительно, ведь Черчилль пробыл в Москве недолго и находился под неусыпным надзором. Прослушка была тотальной. Однако факт остается фактом. Карташов как раз дежурил в тот день, и вдруг ему сообщили, что его жена и маленькая дочь Маша погибли во время бомбежки. Девочке всего два с половиной года было. Когда Карташова вызвали к гостю, он пришел весь черный от горя. Черчилль это заметил, но спрашивать ничего не стал. Однако, как оказалось, он попросил выяснить, в чем дело, своего переводчика. Тот выяснил. Уже вернувшись после встречи со Сталиным, Черчилль вышел на балкон покурить и увидел, что Карташов стоит внизу. Андрей и не заметил, как к нему подошел премьер-министр. Протянул сигару. Карташов в жизни таких не курил, но тут почему-то не отказался. И, представь, затянулся этой гадостью, и ему стало легче. Черчилль спросил, как звали его погибшую дочь, и был, как показалось Карташову, потрясен, услышав имя. Он тронул Андрея за рукав и сказал, что двадцать лет назад тоже потерял любимую дочь, которой было два с половиной года, и звали ее Мэриголд.
Через несколько месяцев после ее смерти они с женой Клементиной купили имение в Чартвелле. Позже Черчилль оборудовал в саду пруд, запустил золотых рыбок и стал часто туда приходить. Там он вспоминал свою Мэриголд и тосковал по ней. «Голд» по-английски означает «золото». Возможно, золотые рыбки казались ему похожими на веселых маленьких девочек.
В тридцать втором он нарисовал этот пруд и рыбок. Картину так и назвал – «Пруд с золотыми рыбками в Чартвелле». Картина небольшая. Шестьдесят на семьдесят примерно.
Чартвелл – вообще любимое место Уинстона. А пруд – его центр. Неизвестно почему, но из всех своих детей для обожания он выбрал именно Мэриголд. Вероятно, она была для него больше чем просто дитя. Ее смерть его раздавила.
В шестьдесят втором году он снова изобразил на картине тот же пруд. И работу назвал точно так же. Картина другая, только вот чернота пруда и тоска автора – все те же. Недаром эту работу назвали «картиной жизни» Черчилля.
Между этими работами тридцать лет разницы.
