Общеизвестно, что во время Второй мировой войны Черчилль ничего значительного не написал, только одну картину в сорок третьем в Марокко. Никто не знает, что была еще одна работа. Никому не известная. И на ней был все тот же пруд в Чартвелле и те же рыбки. Он написал ее после того, как вернулся из России. Написал не для себя, а для одного почти незнакомого ему человека, свидетелем горя которого он стал в августе сорок второго.
– Постоянно возвращался к теме. Словно ритуал какой-то.
Бронштейн кивнул:
– Черчилль часто дарил свои работы. Ту, что написал в шестьдесят втором, – своему телохранителю Эдмунду Марри, первую – дочери Мэри, которую, к слову, назвали в честь рано умершей сестры. А ту, о существовании которой никому не известно, – русскому человеку. Андрею Карташову.
– Вы так рассказываете, словно видели все своими глазами. Откуда?
– Карташов оставил воспоминания. Не книгу, конечно, а всего одну школьную тетрадку. Записал свои воспоминания Андрей Власьевич уже в шестидесятых, при Хрущеве, когда все еще на что-то надеялись.
– Как вы смогли ее заполучить?
– Я – никак. Это все Шимон. Ему не стоит…
Бронштейн вдруг запнулся и закончил фразу лишь через несколько секунд:
– Он любит рыться в интернете. Хороший мальчик. Сейчас ведь почти все документы того периода отцифрованы. Нам повезло, что воспоминания Карташова – тоже. А еще больше повезло, что на них пока не наткнулись ушлые ученые.
– Это сенсация.
– Конечно. И весьма прибыльная сенсация. Первая из картин, та, что написана в тридцать втором, была продана на аукционе «Сотбис» почти за два с половиной миллиона долларов. Представь, сколько можно выручить за эту?
– Вы сказали, Черчилль написал картину уже в Англии.
– Ну да, – кивнул Бронштейн. – Можно предположить, что случилось это в году, так скажем, сорок четвертом. Второй фронт уже открыли, война потихоньку близилась к концу…
– Неужели все эти годы Черчилль помнил о Карташове? Он же был известен своим цинизмом и черствостью.
– А вот поди ж ты! Не все мы о нем, как видно, знаем!
Борис Яковлевич взглянул весело и хлопнул Федора по коленке.
– Весной сорок пятого, точнее в апреле, в СССР прилетела Клементина Черчилль и пробыла в гостях аж сорок два дня. Ее разместили в особняке на Пречистенке. В том же самом. Андрей Карташов все так же входил в штат обслуги. Клементина на это надеялась, потому что привезла для него подарок. Она понимала, что сей факт в Стране Советов будет воспринят неоднозначно. Для нее это, разумеется, неопасно, но вот Карташов может пострадать. Действительно, с какой стати жена премьер-министра капиталистической страны привозит подарок советскому человеку? За какие такие заслуги?
Умница Клементина сделала все так, чтобы никто ничего не узнал. Картина была небольшой по размеру, поэтому это было нетрудно.
Так в России появилось неизвестное миру полотно британского премьер-министра. Думаю, когда Карташов отправлял гражданскую жену с ребенком в Ленинград, подарок Черчилля уехал вместе с ними. Так сказать, от греха подальше.
Борис Яковлевич искоса посмотрел на Федора и добавил:
– Кстати, отчество у Виельгорской отцовское – Андреевна. За это мы и зацепились.
Федор потрясенно молчал.
Борис Яковлевич вдруг встрепенулся и радостно замахал кому-то рукой. Федор оглянулся и увидел показавшегося из-за угла Шимона. Подойдя, тот спокойно поздоровался и скромно встал в стороне, давая возможность закончить разговор. Бронштейн глянул на племянника, вдруг неожиданно нахмурился и стал прощаться.
– Если нароем еще что-то, сразу сообщу, – сказал он на прощание.
Федор остался на скамейке, пытаясь разгрести сумбур, возникший в голове после услышанного.
Итак, в квартире Анны Андреевны Виельгорской хранилась картина мирового уровня, стоимость которой зашкаливает. Хранилась, хранилась, а потом раз… и исчезла. А вместо нее на стене появилась другая.
Выходит, в тот день, когда он заявился к Марфе, в комнате висела уже копия картины Черчилля. Именно копия, потому что если картина лишь похожа на ту, что была у Виельгорской, то неужели Марфа не заметила бы разницы? Она же не слепая, в конце концов!
Когда же случилась замена?
Во время их первого совместного кофепития Марфа обмолвилась, что поселилась в квартире Виельгорской почти сразу после похорон. Пожила несколько дней и укатила в командировку. Через четыре дня после возвращения – кажется, это было воскресенье – произошла знаменитая сцена с бутылкой из-под водки, а уже вечером появился славный старичок Иван Анатольевич Пухов, якобы друг детства Виельгорской. Очевидно, что его слезливый рассказ был ложью от начала до конца. Он пришел за картиной, и картину ему отдали. Вернее, копию.
Можно предположить, что полотно скопировали в промежутке между днем, когда Марфа переехала, и их знакомством.
А если все сделала сама Виельгорская? Денег не было, вот и…
Вряд ли. Продать память об отце? Не похоже на Анну Андреевну. Она ведь все знала о картине, в том числе и о том, кто ее автор. Хранила столько лет.
Нет, не стала бы она продавать. И копию делать не стала бы.
А если картину заменили до появления Марфы?
