Когда уставшие, оба вполне довольные друг другом, мы раскинулись на кушетке, чудом не рассыпавшуюся до сих пор под нашими телами, Алевтина спросила:
– Послушай, ты кто – насильник или просто сумасшедший? Кто ты в самом деле?
– Я – посланник бога, ангел любви, – скромно ответил я. – Ночь, женщина, любовь, – что тут непонятного?
Алевтина опустила голову мне на руку.
– Ну, это, допустим, любовь не ко мне…, – она придвинулась и улеглась на моей руке поудобнее. – Мне достался лишь кусочек чужого счастья, Ольгиного, как мне кажется…
Я приложил палец к ее губам.
– Тс-с… Ольга, кстати, еще девушка. Давай не будем о ней… – И, помолчав некоторое время, добавил: – Да и ты мне показалась…
Алевтина после паузы виновато пробормотала:
– Да… я уже семь месяцев… одна.
Я обнял ее и крепко прижал к себе – теперь, когда эта женщина лежала рядом со мной, она казалась мне совсем молоденькой и какой-то беззащитной. А ведь этот женский возраст – 32–35 лет – я слегка презрительно называю «возрастом утраченных иллюзий».
Когда спустя полчаса я словно кот, тайком, уходил из барака, Алевтина стояла у входа на «шухере». Я так быстро преодолел расстояние до дыры в заборе, что на своем пути никого не успел встретить.
Кондрат, откинувшись на спинку водительского сиденья, спал с открытым ртом, и сладко посапывал.
– Ну вы товарищ «ебун» и даете! – только и сказал он очнувшись, когда я открыл дверцу и без сил повалился рядом с ним на сиденье. – Ты что там, ушки доделывал?
– И ушки тоже, – сказал я. – Прости, брат-Кондрат, у меня была экстренная работа, детальнее расскажу как-нибудь в другой раз.
Ее по случаю мы провели в частном доме нашего общего друга – директора одной из городских школ. Михаил – так зовут этого товарища – дал нам ключи, объяснил как до его дома, расположенного немного ниже автостанции, доехать-добраться, сам обещался быть несколько позже, но пропал куда-то, да так до самого утра и не появился.
Дом оказался огромным, комнат в шесть или семь, я так и не удосужился их сосчитать, но вид у него был нежилой, даже немного запущенный, так как жена Михаила, по его собственным словам, от него сбежала, а родители его жили в этом же дворе, в старом домике-времянке, – там они прожили всю свою жизнь, и так им, старикам, было, наверное, привычней.
Поставив машину около дома, мы вчетвером вошли внутрь, по-скорому распили на кухне бутылочку коньяка и, не теряя времени, заняли соседние, смежные между собой комнаты-спальни, к счастью, в достатке оборудованные кроватями и постельным бельем. Прошло уже несколько дней после той ночи, что мы провели с Лекой в комнате официантов, – жалея девушку, я просто дал ей это время чтобы отдохнуть и прийти в себя. Лека ничего не спрашивала меня за то раннее утро, когда я буквально напал на ее преподавательницу Алевтину, сказала лишь, что их опоздание не имело никаких последствий и при этом посмотрела на меня вопросительно, но я сделал непроницаемое лицо и ничего не стал объяснять, лишь плечами пожал.
Раздевшись, мы с Оленькой полезли в постель. Меня, признаться, обрадовало ее теперешнее поведение – девушка безропотно легла рядом, не прикасаясь, впрочем, ко мне, и стараясь держаться на расстоянии, насколько это было возможно в полуторной постели. Я притянул ее к себе, она стала шутливо отталкивать меня, потом мы долго кувыркались, тонули в глубокой перине и путались в огромном одеяле, затем стали целоваться и наконец соединились в любовных объятиях. Кондрат с Иркой уже спали после секса, когда у нас дошло дело до близости. А чуть раньше, когда они в соседней комнате занимались любовью, я испытал настоящий шок: Ирка громко стонала и при этом издавала такие звуки, точь-в-точь моя жена Марта. Меня прямо подмывало встать, пойти и убедиться, что это не она там через стенку стонет в объятиях Кондрата. До сих пор не могу поверить, что звуки любви у разных женщин могут быть столь схожими.
Лека доверчиво принимала меня, а я любил ее бережно и очень долго, пока не услышал вдруг легкий стон – не боли, нет, стон удовольствия (хотя граница между этими двумя чувствами, как я понимаю, очень тонкая). Я чувствовал себя на вершине счастья, но стоило мне чуть сильнее вжаться в нее, стараясь проникнуть как можно глубже, как она замирала и напрягалась сопротивляясь.
Не знаю сколько времени это длилось – для меня как один счастливый миг и, одновременно, как целая вечность. Когда мы разжали, наконец, объятия, за окном уже серел рассвет.
– Как я устала, – прошептала она.
– И я, – целовал я ее в ответ.
– Ты сумасшедший, сколько в тебе желания, я уже сама себя не чувствую.
– А что-нибудь кроме этого беспокоит тебя? – спросил я.
– Нет. Не знаю. Мне хорошо. И уже ничего не болит.
– Ах так?! – коршуном навис я над ней. – Я ее берегу, значит, жалею, отказываю себе в удовольствии, а у нее, оказывается, уже давно все прошло. Вот я тебя сейчас…
– Нет, нет, Савва, нет! – с притворным ужасом воскликнула она, обхватив мою шею руками.
Я повалился рядом, она тут же устроила свою головку у меня на груди.
– Савва, знаешь что?
– Что?
