– Понятно. – Все услышанное требовало немедленного осмысления, но сосредоточиться на анализе не давала одна мысль. «Дурак, на дату рождения не посмотрел». Ощущение было такое, словно находишься в набирающем высоту самолете. Разбег, потом отрыв, и вот вокруг не видно ничего, за бортом серая густая облачность, на стеклах иллюминаторов капли дождя. Пять минут, семь, десять – и тучи оказываются далеко внизу, а вверху и впереди лишь синева небес и солнце. И простор, свобода, да такая, что и краев не видно.
– Для инвалидов, говоришь? А теперь поподробнее, все, что знаешь. И не тяни. – Максим сделал шаг назад и убрал руки в карманы наглухо застегнутой ветровки. Мужик мялся еще секунд тридцать, ворчал что-то себе под нос и все косился на закрытую дверь сарая. Максим не двигался, ждал и не сводил с покрасневшего от мучительной внутренней борьбы мужика взгляд. Тот не выдержал и открыл, наконец, рот:
– Чего говорить, дети тут живут, больные. Лечат их, кормят, одевают. Санитарки за ними смотрят, за теми, кто ходить не может, остальные сами, кое-как… Все, чего тебе еще надо? – неожиданно разозлился мужик.
– Про Логинову расскажи. Какой у нее диагноз был, что ей аборт прописали, – напомнил Максим.
– А то ты не знаешь – какой, – хихикнул бодро пенсионер, но тут же осекся: – Не надо, я понял, понял, – забормотал он и приподнялся на цыпочки, задрал подбородок, чтобы не задохнуться. Максим чуть ослабил хватку, но мужика не отпустил, держал его за горло вытянутой рукой.
– Догадываюсь. Ей десять лет было. Десять лет всего, ты вообще, тварь, соображаешь, чем это пахнет? Нет, я тебя не крысам скормлю, я тебя рядом с детьми закопаю, живьем. Могилу сам себе выроешь, я тебе туда улечься помогу, и землицей сверху прикрою. – Картина для мужика нарисовалась грустная. И, что особенно неприятно, готовая вот-вот стать реальностью. Шансы свои бодрый пенсионер взвесил и расстановку сил оценил верно. И говорил, хрипло, брызгая слюной и постоянно облизывая губы. Мужик не врал, не сочинял на ходу, он просто описывал весь ад, происходивший на его глазах изо дня в день.
Детей привозили сюда умирать. Брошенные родителями, сироты и дети, оставшиеся без попечения родителей, – олигофрены и дэцэпэшники – койко-место занимали недолго. За те восемь лет, что здесь дворником, а по совместительству еще и сторожем проработал здесь мужик, в интернате умерло больше сорока человек. Сегодня в детдоме, по словам свидетеля, находилось почти семьдесят детей в возрасте от четырех до восемнадцати лет, и среди них было много лежачих. И на протяжении нескольких лет они периодически умирали. Ни одна смерть не фиксировалась, но они продолжались – сначала первая, потом вторая, третья, четвертая… Никто не встревожился. Потом шестая. Потом седьмая. Восьмая. Девятая. Никто по-прежнему не обеспокоен. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая. Тринадцатая. Всем все по барабану… Четырнадцатый мертвый ребенок. Пятнадцатый. Шестнадцатый. Семнадцатый… Всем традиционно похрен. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, двадцать первый, двадцать второй… И тут кто-то говорит» «Эй… кажись, у нас дети умирают! Надо бы проверить…» Опять же – зачем?
– Сколько? Больше семидесяти человек? – переспросил мужика Максим. – И где они все? Я никого не видел, ни одного человека…
– В помещении сидят, их Марина Владимировна не разрешает на улицу выпускать, чтобы не пачкались. Они же не соображают, лезут во всякую дрянь, кто за ними следить-то будет… – Пенсионер понял, что снова наговорил лишнего, и примолк.
– Дальше, – напомнил ему Максим, и дядька заговорил дальше.
Директор интерната – Боброва Марина Владимировна – заботилась о сохранности вверенного ей имущества. Так, по ее приказу из комнат убрали кровати – чтобы инвалиды не портили мебель. Детям просто стелили на полу простыни и укладывали спать вповалку, как животных в хлеву. Игрушки детям не полагались по той же причине.
– Переломать все могут, – пояснил мужик.
О лечении и развитии речь вообще не шла, детей кормили трижды в день, и на этом все соцобеспечение заканчивалось. Если не считать еще и бесплатной крыши над головой. Соответствующие органы положением дел в подведомственном им учреждении не интересовались, за всю свою карьеру дворника и сторожа мужик вспомнил лишь три случая, когда в интернат приезжало «начальство». Поэтому и «Скорую» к умирающему ребенку вызывать не стали – какая «Скорая», на кой черт она тут нужна! Это человека нет, а пенсия-то и отчисления на него никуда не делись. Все правильно, все по закону. Вот дурак, сразу и не сообразил, переспрашивать пришлось. Что ж, подход чиновников понятен: от инвалидов нет налогов, следовательно, они бесполезны в современной системе распилов. Но Марина Владимировна так не считала. Она тоже обнаружила в себе задатки эффективного собственника и ресурсами распорядилась по своему усмотрению.
