А лечили Валентина все-таки не по-настоящему! Он, смеясь, сказал Ольге, что Илья Петрович и Клана, право же, напоминают знахарей-шептунов. Правда, для знахарей они слишком молоды, Особенно Клава. Она же совсем девчонка!
- Ошибаешься, она просто молодо выглядит, - возразила Ольга. - Клавдия Михайловна... ей давно за сорок, у нес взрослый сын и младшей дочери скоро девятнадцать. Она опытный врач и, кроме того... В общем, на него можно положиться.
- За сорок? Выдумай что-нибудь посмешнее. Если поставить вас рядом...
- Уж не хочешь ли ты сказать, что мне тоже за сорок?
- Нет, конечно, но Клава... Клавдия Михайловна - никогда не встречал женщин, которые бы так хорошо сохранились. И я ведь в конце концов не об этом...
- Ты верь им, как верю я. Разве ты не имел возможности убедиться, что тебе становится с каждым днем лучше?
Валентин сжал ее руку, сделав, видимо, больно.
- О, уже есть сила! - терпеливо сказала Ольга. - А давно ли не мог поднять голову. Здесь применяют необычные методы. Ты пьешь воду, а в ней лекарства. В еде - лекарства, в воздухе - тоже, и они попадают в клетки крови и тела, когда ты пьешь, обедаешь, дышишь, принимаешь ванны. Это лучше всяких таблеток и уколов. Здесь вообще непохожая на другие больница. Особые методы диагностики, особая аппаратура. Все особое.
- У меяя иногда такое впечатление, что я тут единственный в своем роде. Ни голоса, ни шороха, ни стука.
- Все сделано, чтобы ты скорее набрался сил. И разве ты не заслужил?
- О, если бы всем давалось по заслугам! Но где взять столько, чтобы всем полной мерой?
Он подумал о товарищах, которые сейчас там, в тундре. У них самая, наверное, запарка, а он - лежи?!
- Очень я некстати свалился. Столько работы... - сказал Валентин и тотчас затаился, ожидая, что Ольга может вспылить и наговорить резкостей.
Так и прежде бывало, когда он заводил речь о возвращении в тундру и, значит, о скором расставании. Но Ольга молчала, задумчиво глядя поверх его головы в сторону окна.
Это было необычное окно. Не только потому, что занимало всю стеяу палаты и не имело переплетов. Оно было непрозрачно, хотя пропускало много света - равномерного, очень устойчивого, вроде бы не зависевшего от того, утро, полдень или вечер на улице. Когда Валентина начинало клонить ко сну, окно словно заволакивалось густой дымкой, и в комнате воцарялся полумрак. Если бы не голубое мерцание вверху, на потолке, то и вовсе было бы темно. Валентин предположил, что выходит окно не сразу па улицу, а в какое-то соседнее помещение, и это позволяет регулировать яркость света.
Сейчас он, однако, не думал об окне. Он встревоженно ждал, как отнесется к его словам Ольга. О том, что произошло в Ленинграде, они еще ни разу не заговорили.
Разрыв, внезапное замужество - и Валентин и Ольга делали вид; что ничего этого просто не было. Но Валентин сознавал, что разговор об этом все равно неизбежен. Он боялся и одновременно хотел такого разговора, и чем крепче чувствовал себя, тем больше хотел.
- Тебя огорчили мои слова? - наконец прямо спросил он.
Ольга виновато улыбнулась.
- Не обижайся, задумалась.
- Но ты не сердишься на меня? - настойчивее прежнего допытывался он.
- Почему я должна сердиться?
- Ну, вот из-за того... ну, что здесь, и больнице, и в возвращении.
Валентин решил, что но имеет права отступать, раз уж разговор начался. Ольга должна знать, что он остался прежним. Пусть в тундре полгода ночь, пусть комары и болота - его место на стройке, и если она любит его, то и ее место рядом с ним.
Ольга не торопилась отвечать. Валентин насупился.
- Ну и как ты теперь?
- Что теперь? - опять не поняла Ольга.
Сейчас бы самое время спросить о главном, но в последний миг у него не хватило решимости.
- Так ты не сердишься?
- А разве на такое можно сердиться? Человек и его дело как их разделить?
Он понял: Ольга не притворяется, она на самом деле думает так, и это опять ново и прекрасно в ней.
Свидания с Ольгой были ежедневными. Вначале десять-пятнадцать минут - не больше. Потом ограничения сняли: однако Ольга все равно уходила, едва представлялся удобный предлог. Жалеет? Боится чего-то?
Впрочем, вскоре в Ольге словно переломилось что-то. Однажды она засиделась в палате до тех пор, пока Саня своим молчаливым появлением не дал понять, что время позднее. Через день Ольга опять пробыла дольше обычного. Это стало правилом: уходить лишь перед ужином.
Они говорили о всяком - важном и неважном. Но для них и пустяки не были пустяками, потому что напоминали о прежних радостях и огорчениях, размолвках и примирениях. Валентина поражано, что Ольга помнит прошлое лучше, чем он. Когда он сказал об этом, девушка была явно польщена.
- О я знаю всю твою жизнь! - воскликнула она воодушевленно. - Ты даже не подозреваешь, как хорошо я знаю. Похвальное и непохвальное.
- Откуда же непохвальное? - засмеялся Селянин. - Я всегда рассказывал о себе только хорошее. И я вправду хороший?
Он шутил, но Ольга посмотрела на него с неожиданной грустью. Ему почудилось даже: со страхом.
- Что же ты знаешь плохое?
- Не надо об этом.
Она не хотела отвечать, но это лишь подстегнуло Валентина.
