«Кончилось тем, что когда по отъезде губернатора я послал ему в подарок револьвер с прибором в ящике, то чин-цай, „обзарившийся“, как выражались наши казаки, на хорошее оружие, объявил посланному переводчику, что желает получить не револьвер, а двуствольное ружье. Возвращается наш Абдул и объявляет, в чем дело. Тогда, зная, что при уступчивости с моей стороны попрошайничеству не будет конца, я тотчас же отправил Абдула обратно с подарком к чин-цаю и приказал передать ему в резкой форме, что дареные вещи ценятся как память и что я принял двух баранов, присланных губернатором, вовсе не из нужды в них, а из вежливости. Абдул, всегда нам преданный, исполнил все как следует. Сконфуженный губернатор взял револьвер; на другой же день я послал ему еще несессер с серебряным прибором. Так наша дружба восстановилась: китаец же получил должное внушение. Чтобы сколько-нибудь замять свой поступок, чин-цай устроил другой для нас обед, опять на той же даче. Этот обед ничем не отличался от первого, только число кушаний было уменьшено до сорока.
На втором обеде, по просьбе чин-цая и других присутствующих, я обещал показать им стрельбу нашего экспедиционного отряда. Действительно, когда опять явился к нам со свитою чин-цай, то мы вместе с казаками произвели пальбу из берданок и револьверов. В самый короткий срок было нами выпущено около 200 пуль, мишенями для которых служили глиняные бугорки в степи. Ввиду отличного результата стрельбы чин-цай с улыбкою сказал: „Как нам с русскими воевать; эти двенадцать человек разгонят тысячу наших солдат“. В ответ на такой комплимент я возразил, что нам воевать не из-за чего и что Россия еще никогда не вела войны с Китаем.
Но, чтобы довершить впечатление, я взял дробовик и начал стрелять в лет стрижей и воробьев. Похвалам и просьбам пострелять еще не было конца. Когда же напуганные птички улетели, пришлось, уступая общему желанию, разбивать подброшенные куриные яйца по одному и по два разом двойным выстрелом. Жаль было попусту тратить заряды, которых здесь нигде уже нельзя достать; но репутация хорошего стрелка весьма много мне помогала во все прежние путешествия. Это искусство производит на азиатцев чарующее впечатление.
В антрактах губернаторских обедов и посещений нас чин-цаем мы осматривали, с его разрешения, город Хами. Как и везде в Китае, жители сбегались взглянуть на ян-гуйзы, то есть на „заморских дьяволов“, каковым именем окрещены в Китае все вообще европейцы без различия наций. Однако же толпа вела себя довольно сдержанно благодаря присутствию с нами нескольких полицейских, которые не один раз пускали в дело свои длинные палки для уразумления наиболее назойливых из публики».
Таким образом, воспользовавшись «антрактами», Пржевальскому удалось собрать ценные сведения о городе Хами и жизни хамийцев.
На восходе солнца 1 июня 1879 года путешественники навьючили своих верблюдов и двинулись в путь по дороге, которая вела из Хами в город Аньси. Этой колесной дорогой караван должен был идти четыре станции; потом свернуть вправо по такой же дороге, направляющейся в оазис Сачжеу, или Шачжоу, сегодня известный под названием Дуньхуан[105]. Всего через 10 верст плодородный Хамийский оазис кончился, под ногами захрустела галька, а еще через несколько верст появились выходы голого песка.
Пустыня представляла собой холмистую равнину, по которой высились лессовые образования в форме стен, столбов и башен. Местность была мертвенно беплодна — ни людей, ни зверей, ни ящериц, ни даже насекомых. Всюду были разбросаны кости вьючных животных, павших на караванных путях. Раскаленный воздух дрожал и плавился, наполненный горько-соленой пылью. Жара стояла невыносимая. Оголенная почва нагревалась до +62,5 °C, в тени же, в полдень температура не падала ниже +35 °C. Ночи стояли тоже жаркие и душные. Вода, которой казаки обливали палатки в попытке хоть немного снизить жар, тут же испарялась и становилось еще хуже.
Спасаясь от жары, большую часть переходов путешественники делали ночью и ранним утром. Вставали в полночь, выдвигались около двух часов ночи и становились на отдых около девяти утра.
«Дважды, ввиду больших переходов, мы выступали с вечера, чтобы сделать первую, меньшую половину дороги до полуночи, а затем, отдохнув часа два, снова продолжать путь. Ну и памятен же остался нам один из таких двойных переходов, именно четвертый от Хами, между станциями Ян-дун и Ку-фи! Расстояние здесь 52 версты, на которых нет ни капли воды, ни былинки растительности. Мы тронулись с места в восемь часов вечера, лишь только закатилось солнце. Несмотря на наступавшие сумерки, термометр показывал +32,5°; дул сильный восточный ветер, который, однако, не приносил прохлады; наоборот, взбалтывая нижний, раскаленный днем слой воздуха, делал атмосферу удушливою.
