После переправы через Мур-Усу экспедиция начала подъем на плато Танла, продолжавшийся восемь суток. Шли так медленно потому, что животные, и без того уже сильно уставшие, чувствовали себя еще хуже на этой огромной высоте. Притом нужно было двигаться по обледенелой тропинке и местами, при переходах через голый лед посыпать песок или глину для вьючных верблюдов, иначе они вовсе не могли идти. К этому присоединились бескормица, сильные ночные морозы и встречный ветер, иногда превращавшийся в бурю. В результате издохли еще четыре верблюда — всего уже 8 из 34, отправившихся в Тибет. Немало доставалось и людям. На этом подъеме Пржевальский, например, отморозил себе кончики нескольких пальцев.
На третий день подъема путешественники встретили небольшую партию еграев, перекочевывавших с Танла в бесснежную и более обильную кормом долину Мур-Усу. Заметив издали караван и, вероятно, предполагая, что это монгольские богомольцы, несколько еграев прискакали к нам и были сильно удивлены, увидев совершенно иных людей, которые притом нисколько их не боялись. Объясниться они не смогли, так как путешественники не говорили по-тибетски, еграи же не понимали по-монгольски. Однако отличить вооруженных людей от невооруженных еграи точно смогли. Кончилось тем, что с помощью пантомимы путешественники кое-как расспросили про дорогу, и в награду еграи получили от казаков несколько щепоток табаку, который очень любили.
В следующие дни снова встречались еграи, иногда по нескольку раз в сутки; все они шли на Мур-Усу. Эти встречные, вероятно, уже получили известие о чужеземцах, так как не слишком удивлялись и вели себя нахально. Однако до серьезных ссор не доходило; путешественники даже купили у одной партии кочевников, ночевавшей вблизи, пять баранов и немного масла.
Продвигаясь ежедневно верст на 15, но поднимаясь при этом лишь на 2–3 тысячи футов, экспедиция разбила на восьмые сутки лагерь близ перевала через Танла. Справа и слева стояли громадные горы, имевшие 19–20 тысяч футов абсолютной высоты. Обширные ледники, в особенности к западу от лагеря, укрывали собой ущелья и частью северные склоны этих гор, спускаясь по ним почти на горизонталь перевала.
«Самый перевал весьма пологий, едва заметный. Здесь стоит буддийское „обо“, изукрашенное небольшими тряпочками, исписанными молитвами и повешенными на протянутых нитках, прикрепленных к воткнутым в землю жердям; в кучах же камней, лежащих внизу, валяются головы диких и домашних яков. Как обыкновенно, в подобных местах каждый проезжий буддист кладет свое приношение, всего чаще камень или кость; если же ни того, ни другого в запасе нет, то бросает на „обо“ хотя бы прядь волос со своего коня или верблюда. Мы положили на „обо“ Тан-ла пустую бутылку, но ее не оказалось там при обратном нашем следовании. Перевал, как уже было сказано ранее, имеет по барометрическому определению 16 700 футов абсолютной высоты; вечного снега здесь нет. Сначала версты на четыре раскидывается равнина, покрытая мото-шириком, а затем начинается также весьма пологий спуск на южную сторону описываемого плато.
На перевале мы сделали залп из берданок и трижды прокричали „ура“. Звуки эти впервые разбудили здесь эхо пустынных гор. Действительно, нам можно было радоваться своему успеху. Семь с лишком месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели сряду нескольких отрадных дней. Против нас постоянно были то безводная пустыня с ее невыносимыми жарами, то гигантские горы, то морозы и бури, то, наконец, вражда людская. Мы удачно побороли все это.
Нам не давали проводников — мы шли без них, наугад, разъездами отыскивая путь, и почти не сделали шага лишнего благодаря удивительному счастью. Последнее было нашим постоянным спутником, как и в прежние мои путешествия. Счастье дало нам возможность случайно встретить вожаков-монголов в Нань-шане и выбраться оттуда в Цайдам; счастье послало нам в том же Нань-шане „Ключ благодатный“, где так хорошо отдохнули наши верблюды, иначе не прошедшие бы через Тибет; счастье провело нас от Куку-шили за Тан-ла; счастье нередко помогало и в других, более мелочных случаях нашей страннической жизни…»
За перевалом Санчу экспедиция встретила впервые кочевья собственно тибетцев, черные палатки которых виднелись врассыпную там и сям по долине; между ними паслись многочисленные стада яков и баранов. Впоследствии оказалось, что здешние тибетцы, как и их собратья, кочующие далеко вниз по реке Танчу и на юг до границы далай-ламских владений, подведомственны не Тибету, а сининским, то есть китайским, властям.
