Утром следующего дня, тибетские посланцы приехали снова и привезли требуемую бумагу. После нескольких часов перевода Пржевальский с тяжелым сердцем приказал сворачивать лагерь. Пока казаки разбирали юрты и вьючили верблюдов, он и его спутники все еще пытались убедить посланцев, что никаких дурных намерений у них не было.
«Поверили ли посланцы этому или нет, но только под влиянием успеха своей миссии они весьма любезно распрощались с нами. Потом, стоя кучею, долго смотрели вслед нашему каравану, до тех пор пока он не скрылся за ближайшими горами. Конечно, в Лхасе, да и во всем Тибете, возвращение наше будет представлено народу как результат непреодолимого действия дамских заклинаний и всемогущества самого далай-ламы.
Итак, нам не удалось дойти до Лхасы: людское невежество и варварство поставило тому непреодолимые преграды! Невыносимо тяжело было мириться с подобною мыслью и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо поборены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более, что это была четвертая с моей стороны попытка пробраться в резиденцию далай-ламы: в 1873 году я должен был по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году по неимению проводников и вследствие препятствий со стороны Якуб-бека кашгарского вернулся из гор Алтын-таг за Лобнором; в конце того же 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 250 верст до столицы Тибета».
Увы, столица Тибета так и осталась для Пржевальского его недостижимым Эльдорадо. И не только для него — после монаха-иезуита Ипполито Дезидери, сумевшего посетить священный город в 1716 году, первыми европейцами, увидевшими его стены, стали английские офицеры, пришедшие туда в ходе военной экспедиции 1903 года. Если бы русскому путешественнику удалось явиться туда гораздо раньше — и не с оружием, а с мирными намерениями — история Тибета, да и всей Центральной Азии, могла бы обернуться иначе. Но так уж случилось — в любом случае у Пржевальского впереди было еще немало дорог и открытий, хотя он до конца жизни жалел, что не увидел Лхасу и продолжал стремиться туда.
Возвращение в Цайдам, особенно в первые дни, протекало в атмосфере общего уныния. Вынести столько лишений, оказаться в шаге от заветной цели — и быть вынужденными повернуть назад по какой-то совершенно идиотской причине! Более того, путешественники не понаслышке знали, как труден обратный путь, представлявшийся теперь к тому же бесполезным. Даже более трудным — ведь в Тибете уже наступала настоящая зима…
Несмотря на все старания, во время стоянки на ключе Ниер-Чунгу путешественники смогли купить или обменять только 10 лошадей; верблюдов, годных для пути, осталось лишь 26, из них почти половина была слишком слаба и ненадежна. Для пропитания помимо баранов и масла удалось добыть только пять пудов дзамбы и полпуда сквернейшего кирпичного чая, который монголы совершенно верно называли «мото-цай», то есть «деревянный чай», так как его распаренные листья напоминали старый веник. Этот чай в течение дня варился несколько раз, а дзамба выдавалась по небольшой чашке в день на человека. В довершение огорчений, путешественники даже не получили писем, присланных им в Лхасу через русское посольство из Пекина! Тибетские посланцы категорически отказались от передачи этих писем, объясняя, что если они присланы китайскому резиденту, то он после ухода экспедици отошлет всю корреспонденцию обратно в Пекин, что действительно потом и случилось.
