«Широкий горизонт раскинулся тогда перед нами. К западу, как на ладони, видна была Одонь-тала, усеянная ключевыми озерками, ярко блестевшими под лучами заходившего солнца; к востоку широкой гладью уходила болотистая долина Желтой реки, а за ней величаво лежала громадная зеркальная поверхность западного озера. Около часа провели мы на вершине жертвенной горы, наслаждаясь открывшимися перед нами панорамами и стараясь запечатлеть в своей памяти их мельчайшие детали. Затем по приходе на бивуак мы призвали к допросу проводника, но последний, как ловкий плут, начал клятвенно уверять, что на больших высотах у него „застилает глаза“ и потому вдаль видеть он ничего не может».
Тем временем выпал снег и пришлось провести на Одонь-Тале двое лишних суток. Корм был плохим, ледяная корка резала ноги лошадям. Огромная высота и холодная погода привели к тому, что и люди болели — у всех почти были головные боли и ощущение легкой простуды. У нескольких казаков на лице, большей частью на губах и ушах, появилась сыпь, которую прижигали раствором карболовой кислоты; внутрь давалась хина. Ходить много пешком было трудно, так как чувствовалась одышка и усталость.
Проводник, хотя в общем и знал направление пути, но не сообщал, отговариваясь незнанием имен ни гор, ни речек, ни каких-либо попутных урочищ. Места были совсем безлюдные. Хотя попадалось много зверей, без нужды исследователи их не добывали. Птиц для коллекций тоже добывалось мало, равно как и растений — их до конца мая собрано было на Тибетском плато лишь 16 видов.
На седьмые сутки по выходе из Одонь-Талы путешественники перешли через водораздел области истоков Хуанхэ к бассейну верхнего течения Янцзы, или Дычу, как называли эту реку тангуты. Восточное продолжение хребта Баян-Хара[131] служило таким водоразделом. На месте перехода значительных гор не было, так что перевал со стороны плато бывалым путешественникам показался почти незаметен. При этом абсолютная высота этого перевала — 14 700 футов.
Погода, как и прежде, стояла отвратительная. В течение двух последних третей мая, проведенных экспедицией на плато Северо-Восточного Тибета, теплых дней почти не было. До конца мая термометр на восходе солнца ни разу не показывал температуру выше нуля. Мороз стоял не только ночью, доходя до −23°, но и днем. При этом дул сильный ветер, а солнечный день выпал только один — остальное время небо было покрыто мутными облаками. Но были и радости — например, зоологическая коллекция почти ежедневно пополнялась прекрасными шкурами тибетского медведя, открытого Пржевальским в 1879 году. Всего было добыто около 60 шкур — настолько много этих животных встречалось в пути. Пржевальский пишет, что монголы Цайдама называли этого медведя «тэнгери-нохой», то есть «божья собака», и считали его священным животным; то же мнение разделяли и тангуты. У тех и других, как и у китайцев, сердце и желчь медведя считалась очень хорошим лекарством, вылечивающим даже от слепоты.
Миновав водораздел двух великих китайских рек, через 20 верст пути экспедиция вступила в настоящую альпийскую область гор — там, где река Дяочу прорывает высокий поперечный хребет. Сразу изменился характер местности и природы: после утомительного, однообразного плато встали горы с их изборожденным рельефом, мото-ширики исчезли, на смену им появились зеленеющие по дну ущелий лужайки, показались цветы, насекомые, птицы. В гербарии сразу прибавилось более 30 видов цветов, тогда как за апрель и май было найдено лишь 45 видов цветущих растений. При этом хотя исследователи спустились только на 1000 футов с высоты Тибетского плато, но все чувствовали себя гораздо лучше. Впрочем, несмотря на наступавший уже июнь, по горным речкам встречались толстые (до двух футов) пласты зимнего льда; кустарники еще даже не распустили почки; снег падал по-прежнему почти ежедневно и нередко толстым слоем.
Здесь экспедиция вышла на берега реки Дяочу, вода которой в это время стояла довольно высоко и была совершенно красного цвета от размываемой в верховье красной глины. Караван двинулся вдоль берега наугад, пока не встретились стойбища тангутов. Большой удачей оказалось, что сининский китаец-переводчик, следовавший с караваном, провел в молодости девять лет в плену у тангутов и отлично знал их язык. Цайдамский проводник, также говоривший по-тангутски, оказался как переводчик никуда не годным и Пржевальский (как поступал уже не раз) его без промедления прогнал.
