— Мы — воины, — нахмурился капитан. — Всё, что нам остаётся — это проливать кровь, убивать, уничтожать. Но уж точно не нам менять устоявшийся порядок вещей. Ты наш Чемпион, и на самом деле, самый ценный кадр из нас, чья потеря действительно больно ударит по Ордену…даже если мы отомстим. Однако не бери на себя слишком много, Кериллан.
Молодой воин ответил не сразу, переодеваясь в просторное серое одеяние. Повесив на пояс «Призывающего к ответу», покоящегося в простых кожаных ножнах, он развернулся:
— Тысячи жизней, капитан. Десятки тысяч. И ни вы, ни кто-либо ещё едва ли ответите на мой вопрос.
Сатурас увидел в его взгляде то, что ему так же не понравилось.
— Ты куда-то собрался?
— На поле бойни ещё много раненных и умирающих, а полковые медики и сёстры Госпитальер не справляются. Я намерен им помочь. У нас, избранных Императора, куда больше сил, и нужно куда меньше времени на их восстановление. Мы можем помочь.
— «Мы»? Нет никаких «мы», воин. Ты остаёшься здесь, как и все Вечные Стражи. Может, тебя ранили и несерьёзно, но твои братья…
— О них позаботятся апотекарии, — твёрдо заявил Кериллан, проходя мимо.
— Ты явно не понял меня…
— Или вы меня, брат-капитан. Простите, но я возвращаюсь.
Раздался мерный грохот приближающихся шагов. По их темпу Кериллан понял, что это брат Аксиларий.
— Повезло мне проходить рядом, и краем уха услышать ваш разговор. Что я вижу? Прямое неподчинение приказам, воин? — голос капеллана был суров, словно зимние ветра. Сейчас с ним говорил именно один из духовных отцов Ордена, но не близкий друг. Впрочем, Кериллана это ничуть не смутило.
— Уж перед мной этот спектакль можно и не разыгрывать, братья. Как Его Чемпион, я прекрасно знаю о своем положении внутри иерархии Ордена. Вы не имеете прямой власти надо мной. Конечно, это не означает вседозволенность…так или иначе, я готов отчитываться перед магистром Аралехом, при условии, конечно, что мы все переживем ближайшие дни. Ещё раз прошу прощения.
С этими словами Кериллан уважительно поклонился и вышел. Ни капитан, ни капеллан не пошли за ним следом, даже не шевельнулись.
— Своенравный мальчишка.
Капеллан, ещё облаченный в свои жуткие доспехи, сложил руки на груди.
— Такова цена огня, что пылает в нём, не сомневаюсь. Будь он простым, послушным воином, то едва ли бы мы так им восхищались. Его непримиримостью к врагам, его мастерством. Верно, брат-капитан?
Сатурас раздражительно махнул рукой.
— Пустое. Пусть делает, что хочет, однако передай ему, что до утра я жду его возвращения — иначе мне действительно придется придумать для него какое-нибудь наказание. Если, конечно, мы вообще переживем ближайшие часы.
За окнами уже сгущалась ночь, когда Лукулла закончила инвентаризацию одного из малых складов монастыря. Несмотря на свою относительную известность, он никогда не испытывал недостатка в послушниках, оставаясь при этом довольно древним творением. Довольно скромный снаружи, монастырь святого Себастьяна уходил на несколько уровней вниз — Лукулла подозревала даже, что эти туннели более глубокие, чем кажутся. В конце концов, насколько ей известно, Экклезиархия заложило эти стены и катакомбы почти тысячелетие назад, а то и больше.
Уже на втором уровне туннелей редко бывали обычные послушники, так что Лукулла после общей уборки направилась именно сюда. Тому, как тут всё устроено и как следует работать с имуществом великой Церкви Бога-Императора её научил преподобный Робар — заместитель Антонио. Лукулла и раньше испытывала бесконечное благоговение перед служителями Экклезиархии, но отец Робар произвёл на неё особенно приятное впечатление. Он оказался с ней в меру строг и суров, но всё же охотно, с почти нескрываемой отеческой любовью объяснил ей всё, ответил на все волнующие её вопросы и постарался утешить. «Он знает о моем муже от преподобного Антонио», моментально поняла она.
— Вечный Император со всеми нами, дитя. Позволь тревогам пройти мимо тебя. Они лишь шелест ветра перед лицом могучих гор.
— Благодарю вас, преподобный… однако скажите, что случилось с Белой Гаванью? Она пала, или ещё держит натиск Врага?
Морщинистое, седобородое лицо пожилого священника изменилось, и Лукулла всё поняла, несмотря на то что Робар попытался сказать:
— Брат Антонио запрещает нам делится с вами новостями из внешнего мира. Прости, дитя… это не мое решение.
— Да…я…я понимаю, отец.
Они отвернулись друг от друга, охваченные скорбной болью. Лукулла видела, что преподобного мучила совесть, отчего она ещё больше прониклась к нему уважением и любовью. При мысли о Марке её сердце сжималось, однако она не давала волю отчаянию. «Он мог выжить. Мог. Война — явление, лишенное порядка, непредсказуемое. Может, он ушел в подполье, или лежит, раненный, в колонне, возвращающейся в Атоллу… Нет, я должна сделать всё, что в моих силах, ради наших детей и этого храма, что милостиво приютил нас. Грозный Владыка, не оставь своего верного слугу, Марка Дугала, где бы он ни был».