– Во-первых, она не так дешева, – усмехнулся Реборн, в его глазах сверкнула ледяная сталь, – Уверен, дешевизна инаркхов и привлекла вашего отца. А знаете, почему они берут за свои услуги так мало? – спросил Реборн и тут же продолжил, – Потому что их Бога опасаются нанимать даже очень отчаянные правители. Добывают свое они в кровавом бою – уносят все, что видят, включая чужие жизни. Для них это не просто убийство – это ритуал, жертвоприношение. Целые деревни вырезаются подчистую, женщины, дети, спящие в своих постелях. Даже один инаркх может натворить много беды. Они не чувствуют боли, их разум затуманен, а ваш отец нанял две тысячи. Две! – Реборн распалялся, стакан в его руках затрещал от напряжения, – Для них нет понятия чести. Злость моих солдат не стоит и сотой доли безумия инаркхов. Моя армия не насилует женщин со сталью в груди, пока они еще теплые, не вынимает детей из животов и не развешивает их маленькие кишки по деревьям, словно гирлянды. Вы же любите детей, так? У них тоже была своя любовь, только она вам совсем не понравится. Что они делали с маленькими красивыми девочками, вам лучше вовсе не знать, – Исбэль дрожала и часто хлопала глазами, будто пыталась сморгнуть слезу, но глаза ее были все еще сухи. Очевидно, ненадолго, – Оставил бы я в живых короля Дорвуда, зная, что его земля окажется такой ядовитой? Что эта проклятая жара будет плавить сталь? Что мне придется жениться на его дочери, не переставая его ненавидеть? – Реборн залпом выпил огненную жидкость. Он опустил стакан на твердое дерево стола так сильно, что послышался глухой удар, а потом треск лопнувшего стекла, – Нет. Я убил бы его еще раз.
Слезы брызнули из глаз Исбэль. Сделав глубокий вдох, будто задыхаясь, она выбежала из шатра, а Реборн не стал ее останавливать. Она бежала и бежала, и слезы застилали ее глаза, вокруг плясала темнота и липли волосы к мокрым щекам. А потом послышался лязг.
– Простите Ваше Величество, не положено, – услышала она голоса стражников после того, как они скрестили перед ее носом оружие. Дальше простирался только темный лес, вокруг лагеря стояло глухое оцепление.
– Пропустить, – послышался еле слышный голос Реборна позади.
Она дошла только до ближайшего дерева, и силы ее покинули. Исбэль сползла по шершавому стволу, опустившись на мокрую траву и обхватила колени руками. Слезам не о чем было разговаривать с темнотой, они просили только выслушать их. Рядом встали молчаливые рыцари, словно призраки, пришедшие судить ее душу. Исбэль знала всех, кто носил темные и светлые латы – даже враг, долго идущий по пятам, рано или поздно становятся другом. Но сейчас она была благодарна темноте за то, что скрывала их лица. В ту ночь она много думала.
Реборн перестал пить, как только почувствовал хмельную голову – он не любил, когда сильно туманится сознание. Уперев ладони о край стола, он согнулся, и черные кудри его полоскали воздух. Теллостос быстро привыкал к весне и уже требовал лето – под ногами возвышалась нежная трава, ее еще не успели основательно вытоптать. Воздух наполнялся свежестью раненой зелени, где-то в шатре начал свой рассказ говорливый сверчок.
Реборн, что же ты делаешь? Ее очарование лишает тебя разума. Ты делаешь безумные вещи. Хотел прикоснуться к огню шелковых волос, а вместо этого довел ее до слез. Умение держать в руках сталь и слушать молчание шлюх в темноте ночи не учит тебя обращаться к благородными леди. И все же… что, если… Исбэль слишком благородна, чтобы унизить его, когда он попытается приблизиться к ней… И он сможет прикоснуться к ее красоте, не боясь быть осмеянным. За долгие годы он достаточно повидал взглядов, в которых безошибочно угадывал и презрение, и любопытство, и жалость. А ведь все они даже не знали правды, имея лишь догадки, и не должны были ненавидеть его только за само существование. Исбэль знала все, но во взгляде ее не было и толики презрения, и ни капли язвительности. Лишь глухая боль, смешанная с ненавистью и грустью. Вряд ли по благородству своему она даже мыслью касалась этой темы. Любая другая на ее месте использовала бы это, чтобы унизить его. Но Исбэль выбрала верность клятвам вопреки собственной ненависти. Может, сделать шаг навстречу? Но что она подумает о нем? Реборн не знал, а, может, обманывал себя тем, что не может этого знать. В любом случае, он предстанет перед ней немощным и это приводило его в ужас. Страх глубоко проникал в сердце, сковывал тело, не давал пошевелиться душе. Предстать слабым перед раскаленным пламенем ее волос он просто не мог себе позволить. Все пустое. Он никогда не переступит черту. Реборн разогнулся, уперев мысли в глухую стену ненависти, долга и собственной мужской немощи. А дальше – пустота. Вложив в размашистое движение всю свою боль и злость, он смел бутылки со стола.
– Что это там? Ты видишь? – сказал долговязый сир Каппелин, отряхивая кровь со своего клинка.