Реборн ничего не ответил, только мягко поднял ладонь Исбэль, полностью заключив ее в свою. Она не стала ее высвобождать. Стало еще жарче. Так странно, подумала Исбэль, и необычно. Грубость кожи, закаленной вызовами жизни, казалось приятной. Он же не умрет, правда? Еще совсем недавно она мечтала о его смерти, а теперь совсем не была уверена в своих желаниях.
– Могу я вас попросить?
– Говорите.
– Когда путь наш окончится, и обоз повернет к столице, возможно ли посетить еще одну деревню? – Исбэль использовала всю надежду заплаканного взгляда, – Она не лежит по намеченному маршруту и близка к морю.
– Мы заедем туда, куда вы захотите.
– Благодарю.
Стоило ей положить голову на подушку, как она тут же заснула. Реборн укрыл ее одеялом, завидуя этому удивительному дару. Расправил мокрые полы платья, которое она не успела переодеть, только отбросила ботинки, которые пришлись впору бы ребенку. Исбэль подогнула ножки, сопротивляясь мокрому холоду, а он ляг рядом, освободил травинку из рыжих пут и отбросил ее, и на этот раз набрался смелости обнять – так будет теплее, хорек не проснется до обеда и даже не заметит, что кто-то грел его все утро. И не поздоровится тому, кто посмеет потревожить его сон.
Проселочная дорога вилась пылью и камнями. Успевший обмельчать обоз на этот раз двигался гораздо быстрее, заканчивался путь – заканчивалась пшеница. Пустые телеги Реборн отослал в столицу, чтобы не мучить ни лошадей, ни дорогу.
Воздух стоял и был тяжел. Жара начинающегося лета высушила грязь, свесив черные штандарты безвольными тряпками. Редкие порывы ветра не могли вдохнуть в них жизнь – тяжесть воздуха превратилась в когтистого зверя, вцепилась в ткань и повисла неподъемным грузом.
Сир Родрик вглядывался в небо, нежное и чистое, словно признание в любви престарелой шлюхи и не верил ни единому его слову. Видимо, облака тоже испугались этой вопиющей непорочности, ни одно пятно тени не проплыло по острым верхушкам деревьев. Небо имело фиолетовый оттенок, какой можно было поймать на стыке дня и ночи. Но сейчас не время для сумерек, думал сир Родрик, да и северные обыденности не свойственны для Теллостоса. Он не знал, отчего день напомнил о ночи, но вспомнил, что черничный получался, если в голубой добавить красный. Морские створки бывают шипасты, а когда трешь их, растворяют голубизну раковин в море. Родрик был сыном рыбака – ему часто доводилось тереть устрицы, и часто раниться – меч он держал гораздо лучше, чем рыболовецкую сеть, но он хорошо запомнил цвет, когда кровь растворялась в соленой голубизне моря. Родрик гадал, сколько же прольется с неба крови, когда он достанет меч и вспорет его брюхо. То, что это обязательно случится, он почему-то не сомневался.
– Вы тоже это чувствуете, Ваше Величество? – спросил Родерик, уловив напряжение Реборна.
– Да. Пахнет не просто горелым, – задрав голову, Реборн с таким же недовольством глядел вверх, – Кажется, горела трава, но если горит трава, значит, должны гореть и деревья. Здесь везде леса, а я не слышу запаха паленой древесины.
– Пожары не оставляют на языке сладость, – пробуя на вкус яд воздуха, сказал Родерик, – Горечь настоящего дыма вызывает изжогу. Но посмотрите на небо, этот дым не совсем не черный, он раскрасил небо в отбитый синяк! Знаете, что мне говорил родитель по этому поводу? – глава стражи покачал своей большой головой, – «Не страшен тот, кто громко пускает ветры и заставляет жать нос, а тот, кто делает это бесшумно и стремится затеряться в толпе». Такому дыму, Ваше Величество, доверять нельзя. Нужно добраться до его задницы. Со всем уважением… – добавлял Родерик всегда, когда ощущал в этом потребность.
– Не видно, откуда идет дым, – ответил Реборн, всегда делавший скидку манерам Родерика, – Но его хозяину не затеряться в толпе.
Родерик был уже не так молод, недавно разменяв сорок весен, имел большую голову со светлыми и густыми, словно шерсть медведя, волосами, задумчивые глаза медового цвета и внушительный, как и у большинства северян, рост. Родерик сторонился излишеств, нося крепкую, без изысков броню. Единственное, что он позволил себе – красивый меч работы лучшего кузнеца Блэквудской кузни. С набалдашником в виде головы гарпии и гарды в виде крыльев, в основании которой засел серый топаз, на солнце становившийся голубым. В легендах говорилось, что такой камень дает силы воину даже на одре смерти. Ощущал Родрик свой меч продолжением руки и не любил, когда приходилось ее отсекать. Поговаривали, что он спал с ним, очень нервничая, когда не обнаруживал меч рядом с собой ночью. Он бы так не пугался, если бы потерял посреди моря оба весла. Реборн ценил его за умение построить ряд, прозорливость до врага и верность – если в него полетит тысяча стрел, Родерик поймает собой всю тысячу и еще одну.