Обоз выжидательно притих, когда начали обыскивать дома. Только редкое фырканье лошадей играло на струнах людской настороженности. Служанки бросили чистить лук, сгрудившись по бортам телеги и вытянув шеи. Армия выстроилась позади короля. Где-то вдали, видимо, в одном из дальних домов, послышались крики, будто отрубают голову дичи, или полосуют кого-то плетью. Под натиском сильных ног загрохотали двери, от ветра хлопнули ставни. Из шестого по счету дома стража выволокла больше десятка людей.
– Сир Хардрок, уведите королеву. Это зрелище не для ее глаз и ушей, – спокойно отдал приказ Реборн, наблюдая, как к нему волокут больше десятка полуголых мужчин и двух абсолютно голых женщин, если не считать золотых цепочек на шеях и бедрах и прозрачных накидок толщиной не больше паутинной нити. Первый взгляд их и вовсе не мог уловить.
Мужчины были плечисты, крепки и наспех завязывали штаны на бедрах, некоторым повезло меньше – те прикрывали наготу только ладонями. Мужчин согнали в плотную кучу, женщин бросили под ноги Реборну, отдельно Родерик вел пожилого мужичка – единственного, кто, по всей видимости, был полностью одет.
– Приветствую вас, Ваше Величество, – жрец поклонился так низко, что впору было стукнуться головой о землю, попутно он старательно запахивал тогу в области чресел.
Реборн хищным взглядом обозрел представших, но почтить жреца ответом не спешил. То, что это был жрец, он не сомневался – бледно-фиолетовая тога, подбитая золотой каймой и тяжелая латуневая цепь на шее, оттягиваемая большим медальоном с разным ликом выдавало в нем слугу Безумного. На этот раз грудь его приняла на себя тяжесть двуликого животного – с одной стороны змеи, с другой – барана. Почти лысая голова жреца щетинилась несколькими обломанными волосками, и блестела бы, словно начищенный котел, если бы вокруг не нависали ветви деревьев.
– Отведи меня к своему храму, жрец, – без прелюдий потребовал Реборн, мгновенно начав распаляться, словно головешка, на которую начали дуть. Кожа жреца была сухая, словно пергамент, старившая мужчину прежде, чем сулило время – это были поцелуи опиума и дурман-травы.
– Прошу меня простить, – склонился Опиумный Жрец в еще одном поклоне, – Но Его Величество прервал благодарственную службу услаждения. Она священна, ее надобно продолжить. Безумный будет рад, если ваша армия к ней присоединится. Алчущие Жрицы соскучились по настоящей вере.
От такой наглости у Реборна налились кровью глаза. Юстас чувствовал кожей, как напрягаются его мышцы. Он кинул взгляд на девушек: боги, две женщины на дюжину мужчин, обескураженно подумал он, но после взглянул в их глаза. Зрачки, красные, словно кровь, сияли не менее, чем рубины на их шеях и бедрах, заключенные в тиски тонких золотых цепей. В глазах их не было боли, страдания или страха – только бездонная похоть, сжигавшая одежду на его теле. Жрицы не опустили взгляда, стесняясь своей наготы, они вздернули подбородки, плотоядно взирая на солдат. Тела их были словно высечены из мрамора – белоснежные, бархатные, крутобедрые и упругие, с талией такой тонкой, что можно было обхватить пальцами одной руки, с полными грудями, глядевшими в небо алыми, вечно сжатыми сосками. Красота их лиц заставляла таять душу и наливаться чресла, волосы их были абсолютно серы и блестели на солнце. Турнепсовый блеск, знал Юстас, серость их волос сияла уже от природы, превращая девушек в живые бриллианты. Из их лона тоже выглядывал турнепсовый блеск – так они почитали своего Бога, Юстас готов был поклясться, что если мужчины уберут руки от своих бедер, то откроют прежде всего сияние этого блеска.
Он слышал кое-что и раньше, но встречался с Алчущими Жрицами в первый раз, наверное, потому, что их было не так много. Растили их в храмах с младенчества, отпаивая женскими травами и отварами на когте мантикоры, закрепляли зелья заклятиями. Возможность родить дитя они теряли еще в раннем детстве. Если им удавалось выжить, то их кости и мышцы становились выносливыми, а женское лоно – исключительно крепким. Но после всего оно осквернялось безумием – желание Алчущих Жриц становилось бездонно, никогда не утоляемо и искало своих жертв денно и нощно. Им требовалось по пять мужчин в день, а если их не было, то на следующий день уже по десять, если не находилось и их, то Жрицы начинали седлать все, что напоминало им мужской орган. Поговаривали, если им удавалось насытить Безумного и свое лоно, то с их грудей начинало сочиться черничное молоко. Одним Богам известно, сколько мужчин им для этого требовалось. Любая шлюха по сравнению с ними была воплощением непорочности.
– Какого Бога чтит Ваше Величество? – ответил вопросом на молчание короля Жрец, поправив худосочной рукой цепь на шее.