«Охотник, подстерегая кулика в засаде, вдруг замечает, что поднялась и мелькает среди листвы птица, по размеру и оперению напоминающая кулика; не имея времени определить дальнейшее сходство этой птицы с куликом, охотник немедленно умозаключает от сходства цвета и размеров к наличию остальных свойств кулика, стреляет и, к величайшей досаде, находит дрозда, а не кулика. Со мной случилась именно такая иллюзия, и я едва верил глазам своим, что убил дрозда, так убедительно стало для меня под влиянием воображения ложное восприятие» (Romanes. «Mental evolution in animals»).
Таковы же иллюзии в играх, в ожидании врагов и страхе перед мертвецами и т. п. Всякий, ожидающий в сильном страхе появления чего-нибудь в темном месте, примет любое неожиданное впечатление за это явление. Дети, играющие в «палочку-воровку», преступники, укрывающиеся от преследователей, суеверные люди, спешащие через лес или кладбище при лунном свете, человек, заблудившийся в лесу, девушка, робко назначившая возлюбленному свидание вечером, – все они подвержены звуковым или зрительным иллюзиям, которые заставляют их сильно волноваться, пока иллюзия не прекратится. <…>
Так называемые корректорские иллюзии. Я помню, как однажды вечером в Бостоне, поджидая омнибус с надписью: «Mount Auburn», который мог бы доставить меня в Кембридж, я прочитал на дощечке приехавшего омнибуса именно эти два слова, между тем как на ней (я узнал впоследствии) было написано: «North Avenue». Иллюзия была чрезвычайно жива: я едва поверил, что глаза обманули меня. Аналогичные иллюзии возникают при чтении. Лица, постоянно читающие газеты и романы, не могли бы читать так быстро, если бы для восприятия слов им нужно было воспринимать отчетливо каждый отдельный слог и каждую отдельную букву. Более половины букв читатели дополняют воображением, и, наверное, менее половины воспринимается ими с напечатанной страницы. Если бы это не было так, если бы мы воспринимали каждую букву в отдельности, то типографские ошибки в хорошо знакомых нам словах никогда не пропускались бы незамеченными. Дети, которые еще не привыкли разом охватывать мысленно целые слова, читают так, как напечатано. Напечатанное нашими же буквами, но на иностранном языке мы читаем настолько медленнее, насколько содержание книги нам менее понятно и насколько медленнее мы можем охватывать мысленно слова. Но тем скорее при этом замечаем опечатки. Вот почему произведения, написанные на латинском, греческом и в особенности еврейском языках, содержат менее опечаток, так как исправляются немецкими корректорами с большей тщательностью в иностранных сочинениях, чем в произведениях, напечатанных на их родном языке. Двое моих знакомых знали еврейский язык, один – очень основательно, другой – поверхностно; однако последний преподавал еврейский язык в учебном заведении. Когда однажды он обратился к приятелю с просьбой помочь исправить упражнения учеников, выполненные на еврейском языке, то оказалось, что преподаватель умел гораздо лучше находить даже самые мелкие ошибки в extemporalia (импровизациях) своих учеников, чем его ученый приятель, потому что ученый привык слишком быстро охватывать смысл целого слова, не разбираясь в его частях (Lazarus. «Das Leben der Seele»). В разговорной речи половина звуков, якобы воспринимаемых нами извне, дополняется нашим слуховым воображением. Привычная нам речь понятна, даже когда произносится тихим голосом или звучит издалека. Речь на малознакомом языке при тех же условиях непонятна; идеи связаны с определенными звуками в последнем случае не так прочно, как в нашем родном языке, и потому не возникают с такой быстротой в нашем уме по поводу известных звуковых впечатлений.
