Я не встречал на заводах среди малоквалифицированных рабочих-операторов людей, имеющих какие-либо специальные суеверия, но у железнодорожных машинистов и профессионалов-шоферов я много раз отмечал недовольство при виде кошки или женщины с пустыми ведрами, пересекающих им дорогу. От опытного шофера-инструктора я впервые узнал хорошо известную многим шоферам примету: если кошка идет справа налево, «в застег куртки», это считается намного хуже, чем если она идет «не в застег». У некоторых машинистов, шоферов и моряков я обнаруживал различные «амулеты», без которых они не выезжали в рейс, а случайно не взяв их — волновались.
Я помню, как меня удивил во второй половине 30-х годов очень опытный летчик, который недовольно поморщился, увидев, что, надевая перед полетом перчатки, я сначала надел левую, а не правую. Это, оказывается, он считал плохой приметой.
Опасности войны усиливают суеверия. На фронте мне пришлось встречать немало суеверных людей. Фотокорреспонденты газет знали, что некоторые танкисты и летчики не любили, когда их фотографировали перед боевым заданием, и с удовольствием позировали перед объективом по возвращении. Другие всегда брились с вечера, так как бриться перед заданием также считалось дурной приметой.
Во время второй мировой войны среди американских и английских летчиков была распространена вера в «гремлинов» — злых духов, которые водились в самолетах и портили моторы или приборы. Известный американский художник и кинорежиссер Уолт Дисней даже посвятил гремлинам фильм.
В 1965 году, выступая по радио перед Днем физкультурника, олимпийская чемпионка, обладательница четырех золотых олимпийских медалей Лидия Скобликова честно заявила перед микрофоном, что она верит в хорошие и плохие приметы и перед соревнованием «боится спугнуть счастье».
Таким образом, суеверия не всегда связаны с образованием и общим развитием, даже с мировоззрением человека. Эмоциональные особенности людей разных профессий иногда больше влияют на появление суеверий, чем культурный уровень человека.
Я мало встречал таких обаятельных, культурных и внимательно следящих за всем происходящим в мире и вместе с тем таких неприхотливых людей, как эта моя больная.
А она была тяжело больна. Вот уже семь лет как она не могла заставить себя отойти хотя бы на два-три квартала от дома, пойти в театр, поехать на такси или троллейбусе. Она страдала неврозом навязчивого страха пространства, так называемой агарофобией.
Она понимала нелепость своего страха. Ей хотелось посмотреть в театре пьесы, о которых так много читала, поехать на дачу, — но стоило ей отойти от дома, ее охватывал бессознательный и мучительный страх. Удалось выяснить, что болезнь началась внезапно, когда однажды она, неподалеку от дома, почувствовала себя плохо. Все кончилось благополучно, но… испуг остался.
Эту больную трудно упрекнуть в суеверии. А вот другой случай.
На фронте я встретил летчика, который рассказал мне как врачу, что он испытывает мучительный и непонятный ему самому страх в полете на некоторых самолетах, управляемых им. Это могли быть самолеты разных типов, но обязательно с хвостовым номером семь.
— Хоть бы тринадцати боялся — было бы понятно, а почему семерки боюсь, сам не знаю. Семерка ведь хорошее число! — сказал он мне.
Это уже было похоже на суеверие, но при проверке также оказалось неврозом навязчивого страха. Причина невроза стала понятна, когда удалось выяснить, что летчик был сбит на самолете с хвостовым номером семь. Хотя он и забыл номер самолета, на котором чуть не погиб, подсознательно память зафиксировала и сохранила эту семерку и условно-рефлекторно связала ее с пережитым страхом.
У летчика, как и во всех случаях неврозов навязчивых состояний, в коре головного мозга образовался так называемый застойный очаг возбуждения.
Застойный очаг является физиологическим механизмом и многих суеверий. Знание этого механизма позволяет лучше понимать причины их возникновения.
А понимание причин позволяет находить лучшие способы борьбы с подобными суевериями, помогает скорее и радикальнее избавляться от них.
Ведь понять — это не значит оправдать!
— Изобретатели какие-то сумасшедшие, страдающие навязчивой идеей, — раздраженно сказал мне работник заводского бюро рационализации и изобретательства.
Сюда он попал по явному недоразумению. Он ничего не понимал в психологии изобретателей и мог принести делу только вред.
Застойный очаг возбуждения, заставляющий все время думать над решением технической задачи, у многих изобретателей действительно есть. Но те из них, о которых говорил незадачливый работник бюро рационализации и изобретательства и которые действительно докучали ему (я их знал!), имели не навязчивые, а так называемые сверхценные идеи.
В основе тех и других лежит застойный очаг возбуждения в коре головного мозга. Но между ними принципиальное различие, выражаемое формулой, которую любил повторять психиатр М.О. Гуревич:
