Ты так и не смогла смириться и стать чьей-то женой, вечно служить. Что же в тебе такого особенного?
Разве не так живет большинство деревенских девушек?
Кто-то рядом говорит тебе в ухо. На лбу влажная тряпка, а нижнюю губу, разбитую во время падения, натирают кусочком льда. Лед тает, и вода, смешанная с кровью, просачивается в горло, словно втекая в тебя холодной рекой.
Кожу опаляет жаркий воздух. Внутри трясется, но ты не можешь определить, что именно. Чувствуешь только, как отдается в зубах.
Пахнет антисептиком. Ты догадываешься: у тебя жар. Но не знаешь, вернули тебя в больницу или ты по-прежнему в тюрьме.
Рядом двое говорят об антибиотиках. У тебя воспалилась рана, и они думают, не переправить ли тебя из тюремного лазарета обратно в больницу.
Ты лежишь на кровати, а кто-то протирает тебе лицо. Ты совершенно беспомощна, ничего не можешь.
Тебе хочется, чтобы с тобой сидела медсестра Марджи. Чтобы она гладила тебе руку. Хочется услышать ее слова:
Скоро человек уходит, и ты, мокрая от пота, остаешься одна в темноте. В тебе волнами переливается жар. Ты не можешь сейчас бежать. Ты даже сесть не можешь.
Включается яркий свет. Человек вернулся. Тебе поднимают голову, засовывают в рот таблетку и наливают в горло воды.
Ты засыпаешь и опять просыпаешься в крохотной комнатке, где пахнет антисептиком. Тем же, каким брызгали ноги в душе. Проснувшись и пытаясь понять, на что ты еще способна, ты поднимаешь над головой руки, шевелишь ногами.
Ты не знаешь, сколько прошло времени. И как отсюда выбраться.
Ты машешь в темноте руками и представляешь линию, трепетную нить, соединяющую твое прошлое с настоящим и будущим.
Интересно, если за нее потянуть, можно притянуть к себе другое будущее?
Вы идете целый день. Священная гора перед вами. Одни паломники словно проплывают мимо, у других как будто кирпичи на ногах. Вы обгоняете человека, который, похоже, весь путь полз на животе. На лбу зияют раны, он движется со скоростью улитки, каждое движение, видимо, причиняет ему боль. Тебе кажется странным, что кому-то понадобилось усложнять и без того трудный путь.
Ты устала и проголодалась. До горы есть будет нечего. Все съедобное, даже сорняки, обглодано до корней.
В конце дня вы с Теши на твердой плоской равнине расстилаете козьи шкуры, чтобы отдохнуть и набраться сил на остаток пути.
Теши молча достает припасенную полоску сушеного мяса и делится с тобой. Ты быстро съедаешь свою часть и смотришь, как Теши мусолит свою, громко и сосредоточенно прожевывая каждый кусочек.
Месяцы, что вы шли рядом, не сблизили вас. И теперь, когда в окружении толп паломников вы можете спокойно разговаривать, вам нечего сказать друг другу. Ты чувствуешь, как Теши, дав притворный обет молчания, замкнулся. Кажется, он вовсе не намерен расставаться со своим горем. Ты пытаешься представить, как это – пройти оставшийся путь без него.
Ты засыпаешь, но скоро Теши тебя будит.
Ты не выпускаешь из виду гору, освещенную почти полной луной. Идешь и воображаешь тот мир, какой она может тебе дать. Поскольку ты выросла в деревне, мир в твоем представлении был всем, что не имело отношения к жизни матери и сестры, жизни, которая, судя по всему, никогда им не благоволила. Они искали утешения в молитвах, в укромных уголках дома, за работой в поле. Кажется, ты вышла уже далеко за пределы их мира.
Всходит солнце, и последние мили тебе хочется пробежать. Ты накрываешь руку Теши своей и спрашиваешь, побежит ли он с тобой, но он отшатывается:
Его нежелание освободиться от страданий тебе неприятно. Зачем идти рядом с человеком, постоянно приумножающим свою боль?
Теши уже опустился на колени и раскинул руки, вынуждая остальных обходить его.
На тропе слишком много людей, бежать невозможно, и ты, неотрывно глядя на гору, присоединяешься к потоку быстро идущих паломников. Отдаляясь от Теши, с каждым шагом все острее чувствуешь легкость и, оставшись одна, ничем не ограничивая фантазию, мечтаешь, какой можешь стать.
