Но гора – вот она, а ты бросаешь страдающего друга, своего единственного друга, и оставляешь гнить на берегу тело утонувшей девушки.
Ты боишься, такое сердце уже не изменить.
Темнеет. Ты понимаешь, что ботинки остались у озера. Ты решаешь поискать их утром. Ты устала, переела салака, перекурила гашиша. А может, тебя посетили галлюцинации – как тогда. Опять успокаивают неумолчный гомон торговцев и отдаленное пение монахов; они, кажется, вообще не спят. Ты говоришь себе, что здесь, где кругом молитвы, шум, люди, бояться нечего.
Наконец ты засыпаешь. Тебе снится, как ты возвращаешься к озеру. Ботинки там, где ты их оставила. В озере мерцают звезды. Поверхность воды абсолютно гладкая, пока ты не бросаешь в нее пригоршню камней. Они создают беспорядочную рябь, потом эта рябь становится волнами.
Ты просыпаешься. Ветром сорвало с палки веревку, и она бьется по холсту. Ты выползаешь привязать ее. Холодный ветер дует в спину. Тебе вдруг хочется по нужде, и ты ищешь камень, за которым можно присесть. Оглядываешься убедиться, что за тобой никто не наблюдает.
Ты не замечаешь двух связанных лошадей. Они запряжены в широкую деревянную телегу, груженную корзинами, между которыми спят двое возниц. Около намеченных тобой камней два сторожа. Они знают: скоро из глубины на поверхность, как рыбы к полной луне, всплывут люди.
И ты всплываешь.
Они видели, как ты выползла из палатки и пробиралась к камням. А теперь смотрят, как ты задираешь кашаю, подтверждая то, на что они надеялись.
Что ты девочка.
Они подходят, и толстые руки обхватывают тебя за пояс. Рука в перчатке заталкивает в рот тряпку. Тебя запихивают в мешок, и ты цепенеешь.
Тебя куда-то несут. Существо твое сопротивляется, но тело не слушается. Ты пытаешься разглядеть что-нибудь сквозь мешковину и, когда мимо проходят паломники с фонарями, различаешь размазанный свет.
Почему паломники не спрашивают сторожей, что у них в мешке?
Почему ты не можешь кричать?
У телеги ждут возницы. Один вытаскивает тебя из мешка и, подогнув ноги, усаживает в корзину. Потом обхватывает и связывает руки. Ты не можешь пошевелиться, но, оказывается, можешь издавать приглушенные горловые звуки и принимаешься мычать.
Ты умолкаешь.
Сквозь щели корзины видишь, как сторожа волокут еще пять девочек. Возницы так же их пакуют и закрепляют крышки корзин кожаными ремнями.
Возницы прищелкивают языками, и тележка кренится вперед. Ты представляешь, как они выводят лошадей из лагеря, а на телеге покачиваются корзины. Обычные торговцы, а в корзинах – обычный товар.
Ты столько лун шла до Священной горы. По дорогам и тропам, переходя вброд реки, ради ее искупительной силы, ради обещанного ею мира. И теперь в голове звучит холодный голос:
Вдалеке от лагеря и Священной горы ты обнаруживаешь, что снова можешь шевелить губами, языком, и выплевываешь тряпку изо рта. Слышишь крик:
В ответ все молчат. Погонщики воспринимают это как знак согласия, развязывают ремни и по очереди достают вас из корзин. Рассаживают по трое с каждой стороны, привязав руки к бортам телеги.
Очередное полнолуние. Ты смотришь на сидящих в ряд девочек и видишь повторяющиеся силуэты. Губы мрачно стиснуты. Глаза сверкают.
Телега едет дальше – вместе с вами. Скоро поднимется солнце, а с ним и чудовищное понимание: ваши шесть жизней связаны навеки.
Марджи слышит звонок телефона, лежащего в заднем кармане. Она уснула на дорожке, свернувшись на собачьей подстилке.
Она достает телефон, хрипит:
