— Конечно, конечно. — Сделав на подоле еще штрих-другой голубым мелком, портниха спросила: — Очень ей было больно? Неизвестно?
— Поговорим лучше о чем-нибудь другом, — вежливо попросила миссис Прайс.
Уже потом, в машине, она извинилась передо мной за портниху. Никогда прежде я не видела ее такой обозленной.
— Люди просто идиоты, — возмущалась она. — Идиоты, суют нос не в свое дело.
Я вспомнила всеобщее любопытство вокруг маминой болезни. Полузнакомые люди задавали личные вопросы о ее недуге: есть ли метастазы? а волосы снова отрастут? сколько ей осталось жить? И потом, после смерти: сильно она мучилась? узнавала нас под конец?
— Остановимся на минутку, — предупредила миссис Прайс.
Мы были далеко от дома, в незнакомом районе. Миссис Прайс припарковалась возле ряда магазинов, забежала в аптеку и вскоре вернулась с бумажным пакетом. Слышно было, как там перекатываются в пузырьке таблетки.
— От нервов, — пояснила она, хоть я и не спрашивала. — Весь этот ужас с Эми... сразу воспоминания нахлынули. Знаю, тебе тоже тяжело, дорогая моя.
В субботу во время завтрака зазвонил телефон. Трубку взял отец, и я невольно подумала: это Эми, зовет погулять с Бонни. Я ждала, что сейчас он возьмется за свое: кто вы такая, что вам нужно от моей дочери? Но тут же поняла: это не Эми, Эми не позвонит уже никогда.
— Доминик Фостер. — Отец протянул мне трубку.
Я сделала ему знак выйти из кухни, и он изумленно поднял брови.
— Ухажер? — спросил он одними губами.
— Уйди! — ответила я, тоже беззвучно.
Далеко он уйти не мог — вернулся в кухню, едва я повесила трубку.
— Ну? — спросил он.
— Можно мне сегодня после обеда к Фостерам?
— Это те, у которых двадцать человек детей?
— Папа!
Отец развел руками: прости, прости.
— Рад, что у тебя новый друг. Честное слово.
Миссис Фостер при встрече обняла меня и сказала: конечно, нам тяжело это понять, но у Бога были свои причины забрать Эми.
— Ты выдержишь, — продолжала она. — Бог не посылает нам испытаний свыше наших сил. — От нее пахло домашней выпечкой, руки были мокрые, а в волосах застряла сырная крошка.
Доми сидел на застекленной веранде — в закутке, отгороженном от спальни, которую он делил с двумя братьями. Когда-то здесь было крыльцо, и с тех времен сохранилась деревянная обшивка, выкрашенная мятно-зеленой, мучнистой на ощупь краской. Под большим окном притулился письменный стол, а в углу диван, заваленный старыми подушками — из тех, что мнутся, когда на них посидишь. На столе Доми разложил свою коллекцию монет, рядом лежал пустой альбом с прозрачными кармашками.
— Как мне их объединить — по странам? — спросил он. — По размеру? По стоимости? По дате?
— По стоимости? — предложила я.
— Но по какой — по номинальной, или по стоимости металла, или по нумизматической ценности?
Я задумалась. Было совершенно непонятно, о чем он говорит. Я подсела к нему, взяла в руки лупу.
— Как ты думаешь... — начала я, — как думаешь, сможем мы на нее посмотреть на похоронах?
— Может быть, — ответил Доми. — Иногда ведь крышку поднимают?
— На бабушкиных похоронах поднимали.
То были первые в моей жизни похороны. Отец поцеловал бабушку в припудренный лоб, а я отошла в сторону. В гробу лежала она — и не она, просто копия, вырезанная из мыла.
— А на похоронах твоей мамы?
Я помотала головой.
— Она хотела, чтобы ее хоронили в закрытом гробу. Настаивала — так папа говорил.
Дешевая фанера под массив дуба. Венок из желтых гвоздик, потому что нарциссов мы не достали. “Хочу весенние цветы”, — просила мама, а мы обещали: да, да, будут весенние цветы — хоть до весны было далеко, весной и не пахло. Каких только обещаний мы не даем!
Доми протянул мне монету:
— Израильская агора. Дядя из Америки прислал.
Я стала разглядывать монету под лупой. Надпись прочесть не смогла, зато там были три пшеничных колоса, как на одном из одеяний отца Линча.
— Такая легонькая, — удивилась я. — Наверняка недорого стоит.
— Алюминий. А видишь волнистый край? Чтобы легче было в кошельке нащупать. И слепые ее отличат, не заплатят лишнего в магазинах.
— Что на нее можно купить?
Доми задрал голову, посмотрел в потолок.
— Наверное, два-три яблока.
— А если я не люблю яблоки?
— Яблоки все любят.
— Ну а я не люблю.
— Тогда сосиску в тесте.
— А продают их в Израиле?
— Не знаю.
Белая кошка прыгнула на стол и принялась играть с монетами, три-четыре полетели на пол. Доми как ни в чем не бывало их подобрал, а кошка опять смахнула их со стола.
— Унести ее? — предложила я.
Доми почесал кошку за ухом.
— Скоро ей надоест.
И верно, сбросив со стола еще пару монет, кошка потеряла к ним всякий интерес и плюхнулась на раскрытый альбом. Доми и к этому отнесся спокойно.
Тут на веранду ворвался малыш с воплями:
— Она за мной гонится, гонится! — Он был в шлеме на мягкой подкладке; протиснувшись между мной и Доми, он нырнул под стол.
Следом вбежала сестра Доми, Клэр, и выволокла его из-под стола за ноги.
— Ты за это заплатишь! — разорялась она. — Кровью!
— Помогите, помогите, — верещал малыш, хватая нас за щиколотки, но Клэр отцепила его и унесла с веранды вверх тормашками. — Она ведьма! — вопил он. — Скажите волшебные слова!