— Сейчас ты на верхней границе нормы. Надо за собой следить.
— Мы вроде бы говорили о миссис Прайс, — сказала я. — Она меня называет “птенчик мой”. Хочет, чтобы я была красивая.
— Счастливая ты, поросенок этакий! — Мелисса ущипнула себя за талию. — Где вы будете жить после свадьбы?
— У нас дома. — Я нахмурилась. — Где жили, там и будем жить.
Мелисса махнула рукой, словно с ходу отметая эту мысль.
— Ну конечно, нет. Зато, может, будет у тебя спальня в мансарде, с австрийскими шторами! И своя ванная!
— Папа, — спросила я, — где мы будем жить после свадьбы?
— Здесь, — ответил отец. — Первое время точно.
— Что значит “первое время”?
— Просто славно было бы начать новую жизнь на новом месте. И здесь нам, пожалуй, будет тесновато.
— Нам втроем с мамой здесь места хватало.
— Гм. Но Анджела наверняка захочет перебраться куда-нибудь.
Больно было думать, что придется оставить стены, хранившие мамин почерк — все ее незримые послания, — но на другой день, когда я хотела взглянуть на них, пока не вернулся из лавки отец, я их не нашла. Сохранились лишь те, что в самых темных уголках: в ящиках, которые редко открывали, за одеждой в мамином шкафу, на оборотах фотографий в коридоре.
Образцы тканей для платья подружки невесты я взяла с собой в школу, чтобы узнать мнение подруг — новых моих подруг. Девочки обступили меня, стали прикладывать к себе лоскуты шифона, воображая себя в новых платьях — бледно-розовых, пепельно-розовых, бордовых.
— У меня будет венок, — похвасталась я. — И настоящий маникюр, и тонкие колготки, и туфли на высоком каблуке.
— Это же не твоя свадьба, — встряла Рэчел.
Никто не обратил на нее внимания.
— Хорошо бы тебе определить свой цветотип, — посоветовала Натали. — Моя мама определила свой — и ни разу не пожалела. Ты, наверное, осень или весна — да?
— Я... не знаю.
— Уж точно не зима и не лето. Скорее всего, осень. Тебе идут коричневый и тыквенный? А горчичный?
— Горчичный?
— У тебя кожа фарфоровая или цвета слоновой кости? — спросила Натали.
— Не знаю, — повторила я. — А в чем разница?
Натали прищелкнула языком.
— Все дело в подтоне. — Она стала по очереди прикладывать к моему лицу лоскуты шифона. — Бордовый не пойдет. Видите, как он утяжеляет черты лица?
Девчонки закивали, глядя на меня оценивающе. Теперь все они носили значки с золотыми ножками, словно члены какого-нибудь клуба для избранных.
— А теперь пепельно-розовый. Она вся светится изнутри, оживает! Нам нужно уменьшить подбородок и убрать темные круги под глазами. — Натали схватила меня за руку и уставилась на мою ладонь. — Вот смотрите, одно дело золотистый оттенок кожи, другое нездоровая желтизна.
— Может, они ребенка заведут, — предположила Паула. — Как думаешь?
Мне это в голову не приходило. Потому отец и говорил, что нам будет тесновато?
— А может, она уже ждет ребеночка, — прошептала Катрина. — Если ждешь ребенка, срочно надо замуж.
Мы все засмеялись, сами не зная почему.
Позже, на уроке, я присмотрелась к животу миссис Прайс. Плоский, как был.
И спустя совсем немного, однажды в воскресенье ближе к полудню, у меня снова случился приступ. Я захотела прогуляться, рассказывал потом отец, и пошла к прибрежным скалам — но я ничего не помнила. Не помнила, как вышла из дома, как шагала по каменистой тропе над морем, под порывами ветра, вдыхая соленый воздух. Далеко ли я зашла? Видел ли кто-нибудь меня? И если видели, то пытались помочь? Я не помнила, встретилась ли мне там Эми, был ли у нас разговор, ссора. Должно быть, как только очнулась, я побрела домой. Смутно помню, что чуть не рухнула на пороге и меня подхватил отец, отнес в постель и велел отдохнуть, — а потом, ближе к вечеру, позвонил мистер Фан.
— Нет, она не у нас, — услышала я голос отца. — Мы ее не видели уже несколько недель... Далеко она точно не ушла... Да... Перезвоню, конечно.
— Кто это? — спросила я. Голова еще гудела, руки-ноги были тяжелые, будто напитались водой, язык распух.
— Папа Эми. Она пошла гулять с собакой и до сих пор не вернулась. Ты ее там не видела?
Я захлопала глазами.
— Нет, не видела.
Утром Эми в школу не пришла. Когда мы друг за другом заходили в класс, миссис Прайс стояла за дверью в коридоре и шепталась с мистером Чизхолмом. Мы расселись по местам, зашел и он, все мы встали и начали:
— Доброе утро, мистер Чизхолм, да хранит вас...
Мистер Чизхолм знаком велел нам сесть. Миссис Прайс стояла у него за спиной, ломая руки, а лицо было у нее белее молока. Повисла тишина.
— Ребята, — начал мистер Чизхолм, — я к вам с ужасной новостью, и ничем ее не смягчить — с Эми произошел несчастный случай, она упала со страшной высоты и разбилась насмерть.