Миссис Прайс сняла со стен наши рисунки с экскурсии к прибрежным скалам и велела мистеру Армстронгу их сжечь. Никто не говорил про кражи, про обвинения — и уж конечно, ни слова про бумажки, которые раздала нам миссис Прайс. И про то, как она при всех назвала Эми воровкой. Чутье нам подсказывало, что об этом нужно молчать.
На уроке мы изучали легенды и мифы маори. Миссис Прайс, сидя на стуле у доски, читала нам про Мауи[17] и его братьев — о том, как давным-давно дни были слишком коротки, потому что солнце очень уж быстро перебегало по небу. Надоело Мауи и его братьям жить почти все время в темноте, и спустились они в огненную яму, где отлеживалось по ночам солнце, и поймали они солнце в ловушку. И отколотил Мауи солнце священной челюстью, и оно, избитое, утомленное, стало ползать по небу еле-еле. Мы рисовали иллюстрации к мифу — как солнце бьется в силках, как ползет по небосводу израненное, окровавленное. И у нас тоже дни становились длиннее, теплее.
Меньше месяца до свадьбы.
Однажды, вскоре после похорон, миссис Прайс попросила меня задержаться в конце учебного дня, я ждала привычных поручений — но оказалось, что родители Эми попросили вернуть им вещи из ее парты, так не могла бы я их занести? Я ведь ближе всех знакома с ее семьей.
— А Дэвид не может забрать? — спросила я.
Миссис Прайс покачала головой. Братишку Эми родители перевели в другую школу.
Мы с миссис Прайс достали из парты тетрадки Эми и Библию, ароматные наклейки, от которых пахло ягодной эссенцией, тюбик с клеем, скрученный улиткой, огрызки цветных карандашей. Стопку блестящих пятидесятицентовых монет, на которые так никто и не позарился. Шарик ртути, замурованный в прозрачной игольнице, который мог распадаться на капельки. Две библиотечные книги, уже просроченные, — повести о школах-пансионах, о чудаковатых учителях французского, о танцах до утра и о крепкой дружбе.
— Пожалуйста, пожелай от меня семье Фан всего самого доброго, — попросила миссис Прайс.
Когда я, оставив велосипед, зашагала по подъездной дорожке к дому, он показался мне нежилым. Газон — всегда подстриженный коротко, чуть ли не под бильярдный стол — зарос, почтовый ящик ломился от рекламных листовок. Паутина под козырьком крыльца, грязь на коврике у двери. Я постучала и стала ждать; школьный рюкзак оттягивал плечи. Тишина в доме. И наконец чуть слышные шаги: кто-то в мягких тапочках ступает по ковру.
— Что ты хотела? — спросила миссис Фан, открыв дверь.
— Принесла вещи Эми.
— А-а... да? — Миссис Фан говорила медленно, с трудом, как после снотворного.
— Книги и остальное, из школы. Вы их хотели забрать. — Я достала все из рюкзака, попыталась выпрямить тюбик клея.
— Да, хотели. — Но миссис Фан ничего у меня не взяла.
— Кто там? — Мистер Фан тоже появился в дверях, придерживая за ошейник Бонни.
— Джастина, — ответила миссис Фан. — Принесла из школы вещи Эми.
Теперь мне неловко признаться, но тогда я надеялась, что меня позовут в дом, пригласят к обеду. Я помогла бы убрать посуду — вытирала бы тарелки с синими драконами, с прозрачными снежинками и звездочками.
— Положи вот сюда. — Миссис Фан указала на столик возле двери в прихожей.
Они не уступили мне дорогу, пришлось нагибаться, тянуть руки через порог, и ртуть в прозрачной игольнице распалась на крохотные серебристые шарики. Бонни рванулась ко мне, заскулила, но мистер Фан ее придержал. В доме не пахло стряпней миссис Фан — пахло чужими запеканками, размороженными, разогретыми. Пахло увядшими цветами, которые давно пора выбросить. Пахло пылью. С порога видна была полка с благовониями в гостиной, и фотографии, и китайские статуэтки, и Богиня милосердия, будто на страже дома. И снимок Папы Римского в полный рост на стене. Сухая веточка кипариса с Вербного воскресенья завалилась за рамку фотографии, лишь кончик торчал наружу, как хвостик уховертки.
Я откашлялась.
— Вот что спросить хотела, — начала я, — про записку. Про записку Эми.
— Спрашивай, — отозвался мистер Фан.
— Ну... — Я снова откашлялась. — Я хотела знать, что она написала. Объяснила ли почему...
— С чего ты вдруг забеспокоилась об Эми?
Кровь прилила к щекам, я стала заикаться.
— Я... я всегда... она всегда...
Они стояли рядом, молча глядя на мои мучения.
— Спасибо, что принесла ее вещи, — сказал наконец мистер Фан. И начал закрывать дверь.
— И еще, вам самые добрые пожелания от миссис Прайс, — добавила я, и глаза его сверкнули.
— Передай этой женщине, чтоб духу ее не было у нас в лавке. Слышишь?
— Миссис Прайс? — переспросила я. Что успела им рассказать Эми?
— Да, кому же еще!
Я кивнула.
— Простите.
— Тебе есть за что просить прощения, есть за что.
Я хотела спросить, что он имел в виду и как мне все исправить, но он указал на меня пальцем — знак, что пора уходить, решила я.
— Простите, — повторила я, но мистер Фан уже захлопнул дверь.