Из коридора несся хохот сестер.
— Свяжите его и бросьте в котел! Я соберу петрушку, а ты порежь лук.
— У вас всегда так? — спросила я.
— Прости, — смутился Доми.
— Это у него эпилепсия?
— Да, у него, у Питера.
— Не уронят они его?
— Он же в шлеме.
— Но...
— Ему нравится, честное слово.
Слышно было, как визжит Питер. Или смеется. Нет, все-таки визжит.
— А это что? — Я взяла медяк с тремя костлявыми ревущими львами.
— С острова Гернси, — ответил Доми. — Двадцать пенсов. — Он перевернул монету. — Смотри, тут кувшин с молоком.
Я разглядывала монету под лупой — со всеми вмятинками и царапинками.
— Зачем на монетах чеканить кувшин с молоком?
— Наверное, потому что там коров много. А это двухпенсовик с острова Мэн, один из моих любимых. — Птица в полете распростерла над островом крылья.
Сидя рядом с Доми, я изучала его коллекцию. Была там ирландская монета, с арфой на одной стороне и зайцем на другой, и еще одна, с арфой и изогнувшейся рыбой. Багамский цент, бронзовый, с морской звездой на аверсе; массивный фунт с латинской надписью вдоль рифленого края. Три японские монеты с дырками посредине. Американский серебряный доллар с надписью “МИР” внизу — редкий, объяснил Доми, потому что когда серебро подорожало выше номинальной стоимости монет, их стали плавить.
— Вот эту надо бы почистить. — Я взяла маленький канадский пятицентовик, весь в зеленых точках. Под лупой они смахивали на пышные лишайники у нас на крыше. Отец каждый год счищал их шпателем, и мы с мамой смеялись: когда он ползал по рифленому железу, грохот стоял такой, словно гигантская птица села на крышу и скребется.
— Монеты не чистят, — возразил Доми. — Чищеные почти ничего не стоят. Коллекционерам подавай след времени.
— Но самые ценные — те, что не были в обращении?
— Да, — кивнул Доми. — Такие очень ценятся.
— То есть коллекционерам нужен след времени — и нужно, чтобы его не было.
— Ну...
— А эта? — Я указала на большую темную монету, стертую чуть ли не до гладкости.
— Викторианский пенни. Даже год уже не разобрать. — Доми перевернул монету: — Смотри, королева Виктория. Или была когда-то. — Профиль полустерт, почти плоский.
— Пожалуй, эта мне нравится больше всех, — сказала я.
— Возьми себе.
— Нет, что ты, я совсем не для того сказала.
Доми пожал плечами.
— Бери.
Я поднесла монету к свету, тронула пальцем еле различимый профиль: нос, шею, собранные в узел волосы.
Я сказала:
— У нее в конце коридора запертая комната.
— Что? — не понял Доми. — У кого?
— У миссис Прайс. Гостевая спальня. Я ни разу туда не заглядывала.
— Как по-твоему, что там?
— Эми думала... Эми думала, что это она воровала.
Слова, сорвавшись с языка, сразу же показались мне дикостью, кровь бросилась в лицо.
Но Доми кивнул, и ответил он так, как я и ожидала:
— Попробуй туда пробраться.
— Не могу.
— Так зачем ты сказала?
— Просто так. Зря я это.
— Но ведь сказала же.
— Забудь. Считай, что я ничего не говорила.
Позже, уже после того, что случилось с миссис Прайс, я стала носить с собой пенни вместо ручки с парома. По утрам клала монету в карман, а днем, при каждом наплыве горьких воспоминаний, нащупывала ее — не потерялась ли? Терла пальцем медный профиль, пытаясь различить на ощупь черты королевы и зная при этом, что стираю их. А на ночь перекладывала пенни к изголовью, даже когда мы уехали в Окленд за новой жизнью. Если мне не спалось, я включала ночник и разглядывала монету, рыжеватую, того же оттенка, что и веснушки у Доми.
Про записку я узнала только на похоронах. Мы зашли всем классом в церковь, и мне досталось место в дальнем конце скамьи, рядом с Мелиссой и Карлом. Они сидели в обнимку, и Мелисса то всхлипывала, то клала голову Карлу на плечо. Со всех сторон слышались голоса ребят, приглушенные, как положено в церкви.
— Говорят, ее еле опознали, — прошептала Рэчел.
— Говорят, разбилась всмятку, — подхватила Паула. — Ни косточки целой не осталось.
— Представляю, сколько было крови.
— Литра четыре-пять, Линн говорила.
— Она-то знает.
— Откуда?
— Отец у нее мясник. Она в этом разбирается.
— Бедная Эми, — вздохнула Рэчел.
— Мы ведь были на том самом месте — на экскурсию ездили, на скалы.
— Да, точно.
— Жалко ее.
— Мне тоже.
— А вещи нам теперь вернут? Ее родители?
— Должны. Будет свинство, если не вернут.
— Настоящее свинство.
— Угу.
— А что было там, в записке?
— Мама точно не знает.
Я развернулась, в лицо бросилась кровь:
— В какой записке?
Они застыли, будто уличенные в чем-то.
— В какой записке? — повторила я.
— На следующий день спортсмен на пробежке нашел собаку Эми, — шепнула Рэчел. — К ошейнику была привязана записка.
— То есть как — записка?
— От Эми. Сама понимаешь.
— Вот ужас, — выдохнула Паула.
— Это был несчастный случай, — напомнила я, — мистер Чизхолм нам говорил. Ветер, грязь под ногами.